Меню
Электронная библиотека АПП
Сборник избранных работ
БЛИЖЕ К ПРАКТИКЕ
Практические вопросы психотерапии в динамическом подходе
Статьи и переводы членов АПП
Требования к публикациям
Все работы публикуются в авторской редакции.
Об аффекте власти и власти аффекта
Статья была опубликована в научно-практическом журнале "Социальная профилактика и здоровье" в 2007 (№3).
Читать статью
Заметки в жанре справочных статей. Опыт представления общепринятых и не очень мнений и принципов психоаналитической практики.
Впервые опубликовано в "Психоаналитическом вестнике" в 2003 году (вып. № 11)
Читать статью
Психоаналитический взгляд на психосоматику.
Опубликовано в научно-практическом журнале "Психология и психотехника" №3(6), март 2009.М.;Nota Bene.2009
Читать статью
О психотравматических аспектах природы современного человека.
Опубликовано издательством «АСТ» в 2016 г.: "Искусственный интеллект и проблема субъекта. Философско-антропологические исследования. Институт Философии РАН" Читать статью
По статистике каждый пятый человек имеет на теле татуировку. Параллельно с этой тенденцией растет число депрессий в мире. Что может быть общего между этими двумя тенденциями? Гипотеза и клинический пример.
Читать статью
Эпоха Трикстера. Эссе.
Збронская М. Ф.
О возможности и необходимости распознать и принять Трикстера в клиенте и в себе.
В первой редакции эссе было опубликовано во втором выпуске сборника "Около слов" под ред. Лавровой О. В. В ноябре 2018 г.
Читать статью
Он вдруг вспомнил, зачем он был послан на землю ее Творцом…: «Я пришёл на эту землю, чтобы изменить её»
П. Радин "Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев"
Эпоха Трикстера
Нам, и нашим клиентам выпало «жить во времена перемен». Лиминальный период развития общества и культуры провоцирует усиление расщепления и напряжения между Тенью, Эго-комплексом и Персоной, и психотерапевты, в силу своей деятельности, оказываются инициаторами и, часто, медиаторами принципиальных переговоров между архетипическими силами, репрезентирующимися в психике клиентов.

Передо мной раскрытые романы. Какие-то в бумаге, Миллер, например. Затёртый, что называется, до дыр. Не мной затёртый — достался таким от отца. Саша Соколов — подарила мне его еще на заре филологической юности интеллектуально продвинутая, авангардистски настроенная подруга. Сорокин. Сорокина в бумаге нет — в сети открыт. Смотрю на них и пытаюсь прислушаться к страницам — о чем? Каждый по отдельности, вроде, понятно. А вот так, все вместе — о чем? Такие, кажется, разные, разбросанные по времени, отразившие целую эпоху. Что их объединяет?

Эпатаж, например, объединяет. Конечно, отсюда, из 21 века, песня Миллера [2] эпатажем не кажется. Но в свое-то время… Его же даже на родине не сразу решились издать. А когда издали, сколько посыпалось исков — растление! не по правилам! Хаосом повеяло, нарушением привычных норм.
Дыхание хаоса — это тоже некий объединяющий элемент. Обрушение привычных ожиданий. Везде. Даже в пунктуации, не говоря уже о композиции. Против всех правил и традиций. Слова, написанные обычным образом, неожиданно получают совершенно другое значение: «…на излуках снежного взвея…», «…голубые ученические губы, выдыхающие пар…», «…а за окном шагала неизбывная тысяченогая улица…» [6], привычные языковые клише оборачиваются каламбурами или пугают своим буквальным значением: «попросил руки… побежали за пилой…» [7], звучание выглядит как фонетическая эквилибристика — без страховки — с непредсказуемым результатом.

Вот еще — непредсказуемость. Во всех сферах и смыслах. И провокация. Вот непредсказуемостью, прежде всего, и провоцируют. Провокация сквозит на уровне содержания, на уровне смысла и стилистики. Как будто безобидная детская игра вдруг выплескивается за рамки самое себя и становится неудобоваримой шуткой поблескивающей сарказмом: привычно высокое определяется через привычно низкое, безобразное возводится до поэтичного. Скабрезные анекдоты и отвратительные явления становятся предметами приложения творческих сил.

Впрочем, не они же первые:
«Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.
И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла».
Ш. Бодлер «Падаль» [1]

Новые «Цветы зла» на новом витке человеческой культуры. Не только Бодлер, но еще более ранний Рабле [3] встает во весь рост в своем неизбывном хохоте, откликаясь на Сорокинский «Пир», прежде всего. «Эти новые злые дети снова все испортили!» — тогда и снова вопит, как старая тетка, испуганная консервативность. Испорчена зеркальная гладь искусства, всплывает на ее поверхность с илистого дна все тщательно захороненное, травматичное, всплывают коллективные содержания оральных и анальных фиксаций, архаичная не канализированная агрессия, примитивные перверсии.

Но эти «наивные дети» как будто и не хотели ничего плохого. Они всего лишь хотели, как и положено любопытным детям, изучить мир во всей его полноте, и, обнаружив нечто, выволокли его на всеобщее обозрение. В результате неявное стало явным. Всего лишь.

Вот так, одетые в праздничные костюмчики, умытые и заботливо причесанные, сбежали из-под присмотра на секунду отвлекшихся родителей и через пару минут притащили в чистых руках свои сокровища, собранные в грязных лужах, сточных канавах, под покосившимися заборами, в отхожих местах и на помойках. Притащили и радостно выгрузили на накрытый крахмальной скатертью стол. Выгрузили и теперь смотрят, что будет. А что-нибудь, однозначно, будет. Ох, что будет! Чехарда будет. И паника. Все изменится. В одночасье. Все поменяется. Станет иным. Придется все переделывать, перестраивать, перестирывать. Все менять придется. И, как знать, может, это «все» в своем измененном виде будет не таким уж скучным и приторным… И можно будет снова некоторое время изучать это, не пачкая костюмчиков? Но, конечно, не долго.

Собственно, и это — аморальность относительно морали своего времени, и привнесение архаичного, дикоприродного, в пространство обронзовевшей цивилизованности — это то, что отличает всех уважаемых авторов: Г. Миллера, А. Соколова, В. Сорокина.

А еще они фокусники, иллюзионисты, оборотни, мастера создавать перевертыши и мистификаторы. Однако, эксперименты их могут быть опасны, ибо играют они со смертью и убийством. И тройное убийство романов в романе о романе Романа влечет за собой потрясения, способные обрушить старые театральные подмостки привычного мира.

Вот так погружаешься в головокружительные ландшафты созданных ими миров, где смерть, доведенная до абсурда, и не смерть вовсе, произошедшая не то вчера, не то завтра, где реки могут называться, конечно же, только Лета, где Вета Акатова — Ветка акации — железнодорожная Ветка, а пища тяжела смертельной тяжестью, где «божеством станет каждый в особый час, когда всё, что есть, будет за пределами воображаемого», погружаешься, привычно полагая, что и автор где-то тут, рядом с тобой, похожий на хитрого безумного юнца, куролесит, меняя реальность, превращаясь то и дело в сороку, вылавливающую жемчужину в куче экскрементов, но вдруг обнаруживаешь, что, на самом деле, ты тут сам с собой, а автор и не юнец совсем и не сорока, а господин без возраста с задумчиво философичным взглядом, и находится он не рядом с тобой, а вовсе за пределами всех этих миров, и смотрит на тебя, барахтающуюся и силящуюся еще что-то «понять», своими разноцветными глазами, обдумывая очередную вселенскую (хитрость — зачеркнуто) мудрость.

Однако, похоже, в этих общих чертах, которые я пытаюсь расслышать-разглядеть, медитируя на раскрытые страницы таких разных книг, просвечивает что-то неуловимо знакомое… Ну, как же! Игрок, склонный к перемене пола и изменению личины, провокатор, дитя, изменяющее (портящее) Творение, но и посредник, смешивающий социальные, культурные слои, и вообще, миры, нарушающий все запреты, проливающий свет на Тени, первобытный и потому аморальный, ум без чувства ответственности — Трикстер!

Трикстер — «дух беспорядка, противник границ» — так называет его Карл Кереньи в комментариях к работе Пола Радина [4] - «его функция — включение в рамки дозволенного опыта недозволенного (единственная форма сопротивления застывшей традиции)»

Новый Пан, рожденный от всех женихов Пенелопы, Перворожденный, бывший прежде добра и зла, добро пожаловать! Как нельзя кстати! Кому еще танцевать на прогнивших подмостках квази-модернизма, царить над мумиями мертвых вождей, совать всюду свой нос, создавать новые миры? Кто еще сможет заставить нас взглянуть по-новому на накопленное старое и развернуть скрипучее колесо обыденности к развитию и новому познанию. Кому еще это под силу, как не Трикстеру-Гермесу-младенцу: «Гермес — фигура аморальная, таков же и младенец; и тот, и другой обладают силой для того, чтобы преобразовывать и быть преобразованными.» [5]

Фигура Трикстера, как показывает Пол Радин, отличается от других мифологических образов повышенным интересом к ней и обладает «особенной и непреходящей привлекательностью и необычайной популярностью у людей со времен зарождения цивилизации». Для Юнга Трикстер — один из образов архетипа Тени.

Когда в мире, где мы живем, правила окончательно костенеют, становясь догмами, когда расщепление на правильное и неправильное, плохое и хорошее, святое и кощунственное, моральное и аморальное, Персону и Тень достигает наибольшей точки напряжения, случается взрыв. Взрыв [в рамках понимания этого термина в работе Лотмана «Культура и взрыв»], воплощенный в постмодернизме, персонификацией которого является Трикстер. Он появляется как нетипичное, неожиданное аномальное явление, которое и создает динамическое напряжение между расщепленными частями, в результате чего, собственно, происходит «взрыв» — начало развития нового. То есть, одновременно с реализацией конфликтной функции, Трикстер, тем не менее, является еще и точкой совмещения несовместимого, из которой и рождается новое.

В мифологических сюжетах и в литературе, как части искусства и культуры, он «выступает катализатором сюжета — только благодаря деяниям Трикстера все ценности обретают свое настоящее значение»

Неизбывный интерес к его фигуре, как и считал Юнг, соответственно, связан с врожденным стремлением личности к целостности, потребностью в индивидуации. «Он держит ранний низкий интеллектуальный и моральный уровень перед глазами высоко развитого индивида, чтобы тот не забыл, как все было еще вчера». Фигура его несет одновременно разрушение и излечение, за счет, в том числе близости образа Трикстера к архетипу Спасителя: он «является носителем как света, так и исцеления… Как в своей коллективной, мифологической форме, так и в форме индивидуальной, тень содержит внутри себя семя энантиодромии, превращения в собственную противоположность»
Именно за этим часто приходят к нам наши клиенты — вспомнить «как все было еще вчера», сдвинуть камень нарциссичной псевдоцивилизованности, мешающий свободному течению либидо. И нам часто требуется немало мужества, чтобы услышать и принять этот запрос; и спросить себя: «Как поживаешь, Трикстер?»

Литература.

1. Бодлер Ш. «Цветы зла» — М.: Престиж Бук, 2014 год, — 304 стр. ISBN 9 785 371 003 867

2. Миллер Г. Трилогия.
Том 1. «Тропик рака»: Роман/Пер. с англ. Г. Егорова. — СПб.: Азбука, 2000. — 448 с. ISBN 5−267−207−0.
Том 2. «Чёрная весна»: Роман, повести, рассказы, эссе/Пер. с англ. Н. Мальцева, В. Минушина, Н.Казакова. — СПб.: Азбука, 2000 год. — 512 стр. ISBN 5−267−214−3.
Том 3. «Тропик козерога»: Роман/Пер. с англ. Л.Житковой. — СПб.: Азбука, 2000 год. — 544 стр. ISBN 5−267−211−9)

3. Рабле Ф. «Гаргантюа и Пантагрюэль» — «Эксмо», 2013 год. — 832 стр. ISBN 978−5−699−34 936−4

4. Радин П. «Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев» [Электронный источник] http://www.opentextnn.ru/man/?id=5086
Кереньи К. «Трикстер и древнегреческая мифология.» Комментарий к работе П. Радина «Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев»
Юнг «О психологии образа Трикстера» Комментарий к работе П. Радина «Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев»
5. Самюэлс Э. «Юнг и постъюнгианцы» [Электронный источник] https://www.psyoffice.ru/2−0−1139.htm)
6. Саша Соколов «Школа для дураков» — Москва: Самиздат
7. Сорокин В. «Пир» [Электронный источник] https://www.srkn.ru/texts/nastja.shtml

«Каждый носит с собой тень, и чем меньше она подключена к сознательной жизни, тем она темнее и гуще...Но если теневая сторона подавлена и изолирована от сознания, то она никогда не будет исправлена, и постоянно имеется возможность ее внезапного прорыва в самый неподходящий момент»

Карл Густав Юнг

Аффект и власть в россии
ВВЕДЕНИЕ В ТЕМУ: ПРОБЛЕМЫ И ПОДХОДЫ
Императивы сегодняшнего дня, главный из которых - реальное знание российского общества, которое мы преобразуем, безотлагательно требуют рефлексии на прошлое и современное состояние российской культуры. В ином случае, легко уподобиться ордену отшельников-интеллектуалов из романа Германа Гессе («Игра в бисер»), желающих устраниться от грязного, шумного мира реальных людей с помощью исполняемых ими исключительно для себя китайской музыки и решения головоломок.

Указанные обстоятельства, на мой взгляд, обязывают нас осознать аспекты культурного российского наследия, наиболее значимые в сегодняшней ситуации. Было бы логично обратиться, в первую очередь, к наиболее очевидным, эмпирическим реалиям наших дней.

Полагаю, что таковыми, прежде всего, являются часто упоминаемые: «хаотичность», «непредсказуемость», «неясность» и т.п. Можно говорить о широком контексте неустойчивости, имея в виду чувства, идеи, желания, политику, экономику; о чем немало говорится и пишется уже два последних столетия российской истории. Это всегда волновавшее соотечественников обстоятельство, наверное, до сих пор не нашло убедительного объяснения.

Русский поэт и дипломат, проживший на Западе более 20-ти лет и потому - со стороны - ощущавший «russianness», Ф.И.Тютчев писал: «Умом Россию не понять, / Аршином общим не измерить, / У ней особенная стать - / В Россию можно только верить». Однако в наши дни поэт-сатирик И. Губерман настаивает: «Давно пора, едрена мать, / Умом Россию понимать»).

Феномен, аналогичный тому, что основатель аналитической психологии К.Г.Юнг определял как «Тень», т.е. «то, чем человек не хотел бы быть», а также как alter ego человека и культуры; имеющий базовое, универсальное, архетипическое значение, заслоняющее от человека реальность и овладевающее его волей.(1)

Среди серьезных работ последнего времени по данной тематике нельзя не назвать фундаментальную концепцию А.С. Ахиезера, объясняющую феномен российской дезинтеграции (и других вариантов социальной патологии, например, разрывы коммуникаций внутри общества - поколений, социальных групп, государственных структур и др.) присущей российской цивилизации инверсионной логики развития - процесса мгновенного перехода от некоторой системы ценностей к противоположной ( то, что сегодня считалось хорошим, завтра утром представляется враждебным, и наоборот),(2) что вполне доказательно объясняет «колебательную» и даже «полярную» динамику российской истории и культуры; что неоднократно и подробно описывалось в научной и иной литературе. Весьма важно положение А.С. Ахиезера о локальном характере культурных идеалов России, я бы сказал, «семейно- коммунальном» российском видении мира.(3) Вместе с тем, данную теорию и другие - подобные ей интерпретации отличает системный, надличностный, может быть, несколько «организационный» способ описания культурной реальности, близкий структуралистской школе Леви-Стросса; это, в значительной степени, культур - философский подход. Он, практически, не затрагивает мотивационно-смысловую и символическую динамику культуры, связанную с личностными поисками и конфликтами, созиданием новых идей, видений и трансформаций культуры,(4) что непосредственно относится к целям данной статьи.

В этом случае, на мой взгляд, уместен подход психоисторический, ориентированный также на анализ неосознаваемых, неявных конвенций, как раз наиболее устойчивых и, стало быть, значимых в культурной традиции; исследующий, что «внутри», для понимания творящегося «снаружи».(5) В среде «традиционных» специалистов-гуманитариев этот подход нередко до сих пор (!) вызывает сопротивление как разновидность психоанализа, что вряд ли удивительно. Ибо каждый раз, когда мы встречаемся с собственной «изнанкой», эта встреча , как правило, бывает болезненна (что, собственно, показывает опыт последних десятилетий). «Встреча с самим собой означает, прежде всего, встречу с собственной Тенью. Это теснина, узкий вход, и тот, кто погружается в глубокий источник, не может оставаться в этой болезненной узости» - писал К.Г. Юнг.(6)

Если, по Юнгу, человек и/или общество ее отринут, Тень становится «темнее, гуще», навязчивей и властно овладевает ими. Куда страшнее ее незнание, обрекающее субъекта на зависимость от неведомых ему собственных качеств. Впрочем, Тень не обязательно обладает негативными характеристиками. Но ее познание - уже начало всякого развития.



I.АФФЕКТ ВЛАСТИ

«Коль любить, так без рассудку,
Коль грозить, так не на шутку,
Коль ругнуть, так сгоряча,
Коль рубнуть, так уж сплеча,
Коль карать, так уж за дело,
Коли спорить, так уж смело,
Коль простить, то всей душой,
Коли пир, так пир горой...»
А.К.Толстой

Итак, кажется, нет сомнений в том, что Тенью отечественной культуры является переменчивость настроений: от реформ к контрреформам, от энтузиазма к стагнации и т.д., при том, как правило, в крайних формах - чувства надежды и всемогущества сменяются меланхолией и отчаянием, и наоборот...

Подобные чередования эмоциональных переживаний высокой интенсивности в психиатрии и глубинной психологии (психоанализ и близкие ему направления) именуются аффективными расстройствами. Так или иначе, аффективность - характерная черта русской истории и культуры. Неудивительно, что лингвисты говорят о высокой экспрессивности русской лексики, относя к эмоциональности не менее 50% словарной русской лексики.

Аффект суммирует (интегрирует) важнейшие побуждения личности. Недаром он не вытесняется полностью, но лишь подавляется, постоянно сохраняя собственную полусознательную актуальность ценностных и целевых аспектов организма. Даже теряя первоначально связанные с аффектом идеи (в силу невозможности их удовлетворения), сам аффект не теряется, не исчезает, но обращается в истерические симптомы, смещается к обсессиям и компульсиям (навязчивым, повторяющимся и безотлагательным мыслям и действиям) или преобразуется в страхи и меланхолию.

Тем самым, аффект указывает личности на значимость представленных в нем энергий влечений, выражает модальную сторону личностного(группового, культурного) Я; неудивительно, что апатия (эмоциональная заторможенность) приводит к дефектам смысла и целеобразований, исправить которые логос и рацио (сами по себе) бессильны. Очевидна связь аффекта с усиленной мотивацией, ибо аффект сужает и фокусирует сферу сознательного, обязывает к скорому (аварийному) принятию решений, обозначает критические моменты жизненных ситуаций: начало-конец, напряжение-разрядка.(7)

Каковы же аффективные, то есть, высоко значимые смыслы русского культурного наследия в нынешней, достаточно критической ситуации?

Здесь считаю уместным сослаться на интуиции знаменитого русского философа Н.Бердяева в аналогичный, столь же критический период русской истории ( первой мировой войны и кануна событий 1917 г.): «и в других странах можно найти все противоположности, но только в России тезис оборачивается (здесь и далее выделено мною - А.К.) антитезисом, бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы»(8). И еще: «Россия - самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире...и самая государственная и самая бюрократическая страна в мире...все в России превращается в орудие политики»(9).

Не правда ли, все это напоминает нам связанные с изменением политической власти «аффективные инверсии» 1990х - 2000х гг.: возбужденные толпы на митингах (в которых сам участвовал), массовые беспорядки и хаотические, иррациональные действия военных в гражданских конфликтах и др.. Отыгрывания коллективных фантазий, надежд и всемогущества сменялись меланхолией и чувствами отчаяния и были так похожи на катартические процессы. Показательно, что психическая неуравновешенность ассоциируется в русском языке с безвластием («без царя в голове») и, наоборот, равновесие - с «властью над собой»; успокоиться - означает: собой «овладеть». Русская семантика власти простирается много шире значений политики (или управления), захватывая область как общественных, так и личных отношений: от «властителя дум» до «учитесь властвовать собою»…(10)

Очевидна, на мой взгляд, по сравнению с европейскими языками (и, конечно, культурами), «симбиотичность» русского концепта власти, подразумевающая большее «поглощение», взаимопроникновение агенсов и пациенсов власти. Неудивительно, что данный концепт занимает в русском языке немалое место: по мнению специалистов, власть «описывается, оценивается и характеризуется более чем пятью тысячами понятий и категорий»(11).Возможно, в этом сказался деспотический характер русской государственности, связанный, по мнению историков, с «необходимостью оформления огромной, необъятной русской равнины»(12).

Поэтому думаю, что есть достаточно оснований рассмотреть мотивационно-смысловые аспекты категории «власти» в русской культуре в качестве доминирующего концепта отечественного культурного наследия; также исследуемой в современной социологии как инвариант порядка и жизнеспособности системного целого(13).

II.БАЗОВАЯ СИМВОЛИКА ВЛАСТИ
Показательна связь русской категории власти с первичной символизацией жизненных начал, установлением порядка и т.п. Носитель и представитель власти - «начальник» - фигура, относимая к «началу» (основе) общества. «Начальник» в культурной традиции России также «правитель» (управитель) – дословно - действующий по правде (истине). Одной из первых пословиц, узнанной мной на срочной службе в Советской Армии, была такая: «Тот прав, кто имеет больше прав (т.е. власти)».

И другое определение властителя - «кормчий» (от слова «кормить»; аппарат власти -«кормило») явно указывает на весьма раннюю, психоаналитически - доэдипальную ( т.е. неконкурентную, возможно, симбиотическую) семантику глубокой преданности ребенка матери(14).

В XVI столетии возведение царя Ивана IV (Грозного) на престол именовалось «венчанием» - буквально «бракосочетанием» царя с «землей» (страной). Семейная номенклатура власти существовала (и существует) в разных культурах, но, видимо, в нашем отечестве она оказалась более устойчивой и симбиотической: «матушка» и «батюшка» есть имена также духовных лиц. Не в этом ли корни экстатичноcти российских ритуалов власти? Советская власть унаследовала и даже усилила имперские (государственные) и народные (гражданские) традиции тесной связи общества и власти. Большое место в них занимают ритуалы, символизирующие . жертвенную гибель во имя спасения «отчизны» (земли отцов) или «матери-родины» (материнской земли), кровную зависимость от них и верность им, горечь утраты и ужас чужбины (чужой земли). Данные мотивы характерны не только для обрядовых действий, они - также часть повседневности, так как широко распространены в массовой культуре (кино, шлягеры и др.). Ее текстовая среда изобилует восторгами и проклятиями, заклинаниями, клятвами, обетами и т.п. Нам нередко встречается защитная нарциссичность(15), компенсирующая тревоги потерь власти маниакальной радостью победы, овладения миром и депрессивные переживания вины за собственное несовершенство перед лицом абсолютного и безупречного властвования.

В качестве примера приведу широко распространенного в СССР «Марша авиаторов», исполнявшегося повсеместно (даже до наших дней) и бывшего длительное время общепринятой метафорой русско-советской идентичности. «Мы рождены, чтобы сказку сделать былью, / преодолеть пространство и простор. / Нам разум дал стальные руки-крылья, / а вместо сердца - пламенный мотор. /Все выше и выше, и выше / стремим мы полет наших птиц, /и в каждом пропеллере дышит / спокойствие наших границ».

Очевиден инфантильный характер властных фантазий («сказку сделать былью»), регрессия к «океаническому чувству»(16) всемогущества («преодолеть пространство...»), растворяющее личное «я» в космическом континууме.

Символический ряд - стальная птица - самолет - человек, динамически устремленный ввысь - символ не просто полового акта, а, скорее инцестуозного насилия: овладение во имя слияния с породившей тебя Родиной.

Ш.ФИГУРЫ ВЛАСТИ В РОССИЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ
Долгое время всех приезжающих в СССР (Россию) встречал примелькавшийся плакат «Добро пожаловать в Россию» /Welcome to Russia!/ На нем была изображена светловолосая, молодая, даже юная девушка с фигурой располневшей (рожавшей?) женщины. Таких в России называют «дородными», т.е. дословно - женщинами детородного возраста. Этот образ, между тем, хорошо знакомых русским людям по книгам «народных сказок», иллюстрированных художниками начала нынешнего века в т.н. «русском стиле»; их часто переиздавали вплоть до наших дней. Такой тип женщины стилизованный «a la paysan», в духе народнической (и славянофильской) традиции - понимался как «исконно русский ». И постепенно, в связи с процессами секуляризации, он заместил популярную в России икону Божьей Матери, молиться которой считалось даже надежней, чем самому Христу (быстрей дойдет молитва, так как Христос поверит молитве матери больше, чем другим; поэтому именно Богоматерь называли «заступницей»).

Он также воспевался в русской поэзии прошлого века как трогательный образ молодой женщины-матери. Согласно данному типу в кинематографе отбирались исполнительницы ролей «положительных героинь», ведущих ТВ программ и т.д.

Инфантильно-эротический и властно-материнский характер такого объекта очевиден. Властность образа матери определялась ее связью со стихиями. Наиболее популярной была модификация «Матери - сырой земли», т.е. постоянно плодоносящей почвы, связанная с семантикой стабильности, покоя, смерти и некоего всепоглощающего целого (космоса, страны, коллектива и т.п.). В последнем значении часто выступал образ (клише) милитарного-мазохистского характера, используемый в годы Первой и Второй мировых войн: «Родина-мать зовет!» или «умереть за Родину-мать».

Материнская (и женская) власть понималось также как начало фатальное. Согласно одной из ранних пословиц: «С каким обычаем в колыбельку, с таким и в могилку».Здесь субститутом материнства (и власти) является история(17) (также женского рода), интерес к которой в России нередко тревожно фиксирован, особенно, в эпохи перемен. Приведу пример анекдота последнего времени. Некто спрашивает политического лидера: «Скажите, что нас ожидает в будущем? - «Ну, как я могу говорить о будущем, когда я не знаю - каким сегодня является прошлое?!».Систематические и часто радикальные пересмотры исторических концепций (порой в пределах жизни одного поколения), видимо, отражают представление об истории как порождающей и постоянно действующей силы; недаром в ней ищут потерянные объекты (любви, эмоциональных переживаний, значимых фигур), дабы возродиться вновь и т.д.

Особой властно-материнской фигурой в России XX столетия долгое время являлась коммунистическая партия. Именно она претендовала на роль тотального объекта, даже в сфере межличностных отношений. Партия поощряла вмешательство коллектива в личную и семейную жизнь граждан. Достаточно вспомнить знаменитую песню А.Галича «Красный треугольник», пословицу «Русская женщина сильна парторганизацией», стереотипные выражения типа «это дала вам партия» и, наконец, фривольную частушку: «недоволен наш народ - / мало партия дает, / наша партия не ...лядь, /чтобы каждому давать».

Вообще, в советский период в русском языке были весьма распространены глаголы: «дать», «брать», «отпустить» (дают -вместо продают - товары, берут - вместо покупают - что-либо, отпускают - вместо предоставляют - что-нибудь); что, на мой взгляд, одно из свидетельств доэдипализации социальных отношений как результата властвования, а именно, превращения граждан в «детские», зависимые фигуры.

По сути дела, материнская фигура власти в России имеет черты фаллической, т.е. гиперопекающей, принуждающей, агрессивной (мужеподобной) матери(18). Недаром отечественные властители очень часто, если не сказать постоянно, демонстрировали ярко выраженное обсессивное (навязчивое) мышление и компульсивное поведение. Присущее данному типу характера магически-ритуальное творчество занимало в их практике огромное место.

IV.ВЛАСТЬ И ДЕТСТВО
Описанные состояния, несомненно, связанные с реальными переживаниями первичного характера: структурой ранних объектных отношений в социокультурном контексте России; иначе говоря, длительного господства архаики. Их присутствие в массовой российской повседневности объясняется значительной зависимостью (жизни, выживания) семьи от окружающей среды - рода, общины, позднее - государства.

Первоначально это было связано с аграрно-колонизационным трудом в напряженных условиях весьма короткого земледельческого сезона, потом с развитием авторитарных и деспотических форм правления. Массовый (народный, крестьянский) идеал семьи уподоблял ее государству и наоборот - государство - семье. Термин «государство» : происходит от слова «господин»/ «господарь», т.е. глава (г)осподы» - семьи, хозяйства, двора. Низкий жизненный уровень обязывал трудиться, практически, всех членов семьи. Едва ли не до начала (или первой трети) XX столетия деревенские женщины могли рожать в поле, во время сельскохозяйственных работ. Нормальный, т.е. позволяющий полноценно ухаживать за ребенком декретный отпуск - до трех лет, появился у нас совсем недавно, в конце 80-х гг. Неудивительно, что родителей в таких условиях более всего заботил контроль внешнего поведения ребенка, нежели установление с ним близких эмоциональных связей (вероятно, с этим связан обычай плотного пеленания и жесткого шлепанья). Ребенок долгое время (со времен средневековья) воспринимался как «маленький взрослый».

В мировой психологической (прежде всего, психоаналитической) литературе уже давно показана связь между воспитанием детей и политическим менталитетом. Американский психоисторик Ллойд Демоз, обобщая многие исследования, утверждает: «Россия дает особенно драматичные примеры, доказывающие этот тезис. Политические кошмары царской и сталинской России были точным воспроизведением кошмаров традиционного русского детства. Широко распространенные детоубийство, жестокие побои и другие формы насилия над детьми становились моделью психологического насилия со стороны Кремля, КГБ и Гулага. А черты, которые Натан Лейтс(19) (американский историк-славист - А.К.) называет традиционными для русского характера - страх независимости, перепады настроения, потребность во внешнем контроле , что есть, по его мнению, результат длительного периода пеленания, эмоциональной заброшенности и холодности со стороны родителей и было широко распространено до недавнего времени(20). Мой товарищ студенческих лет (70-е гг.), незрячий инвалид, выходец из крестьянской семьи, рассказывал мне, что его родители обнаружили его слепоту случайно, когда ему было не меньше 1,5 лет; он долго не замечал подаренных ему игрушек, играясь с предметами быта и домашними животными. «Но ты не думай, что родители плохо ко мне относились... Наоборот, они меня жалели!» - говорил он. Категории «любовь» и «жалость» в русском повседневном языке нередко синонимичны; более того, жалость выступает как любовь подлинная, глубокая; ибо - покровительственная.
«Каждый носит с собой тень, и чем меньше она подключена к сознательной жизни, тем она темнее и гуще...Но если теневая сторона подавлена и изолирована от сознания, то она никогда не будет исправлена, и постоянно имеется возможность ее внезапного прорыва в самый неподходящий момент»

Карл Густав Юнг

Аффект и власть в россии (продолжение)
V.ВЛАСТЬ: ОРАЛЬНОСТЬ, ФАНТАЗИЯ, СЛОВО
Историко-культурные факты свидетельствуют также о глубоко - оральном (21) уровне связей «мира» и человека в культурном российском наследии. Важнейшая из «оральных» традиций: коллективное застолье - «пир на весь мир». Даже беднейший член общины (рода или др. группового образования) считал за честь в нем участвовать, ставя на «кон» (основу) лучшее, что имел; в этом случае он мог рассчитывать на поддержку «мира». Недаром такие пиры назывались «братчинами» (т.е. единством братьев - членов мирской семьи).(22) Специфическим обычаем такого рода застолий нередко является соревнование в употреблении спиртных напитков, порождавшее подлинно-бессознательную форму связи. В данном отношении показателен вопрос пьющих к друг другу: «Ты меня уважаешь?» - как устремленность к эмоциональной близости. Стремление к сохранению трезвости на пирах (равно как и выпивка в одиночку) традиционно осуждалась как проявление индивидуализма и неприятия «своих». Потеря сознательного Я означала наиболее полную идентификацию с властью коллектива(23) и чувство всемогущества: «Когда христианин (или крестьянин -А.К.) пьян, то сам себе пан»(24); до сей поры актуальные в российской культуре.

Специалисты отмечают присущие «оральному характеру» склонность к смене настроений (в патологическом варианте: маниакально-депрессивный психоз) и мышлению, ориентированному на исполнение желаний(25).

В последнем случае, небезынтересны высказывания известного русского писателя и литературного критика А.Синявского (А.Терца), впервые опубликованные за рубежом и вызвавшие резкое отторжение со стороны советских властей (писатель был приговорен к тюремному заключению в 1966 г.), что может указывать на их сопротивление к осознанию известных реалий российской и советской культуры. «Пьянство - наш коренной национальный порок и больше - наша идея-фикс. Не с нужды и не с горя пьет русский народ, а по известной потребности в чудесном и чрезвычайном, пьет, если угодно, мистически, стремясь вывести душу из земного равновесия и вернуть ее в блаженное бестелесное состояние. Водка - белая магия русского мужика: он ее решительно предпочитает черной магии - женскому полу. Дамский угодник, любовник перенимает черты иноземца, немца (черт у Гоголя), француза, еврея ( в русском фольклоре и литературе - А.К.).Мы же, русские, за бутылку очищенной отдадим любую красавицу (Стенька Разин)»(26).

Русский философ-экзистенциалист Н.Бердяев писал, что Россия - это страна, в которой сбываются утопии. Проективность российского менталитета - факт общепризнанный, иногда русскую культуру называют «логоцентрической»(27), имея в виду значительную роль в ней художественной литературы. Приведу две широко известные цитаты: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман» (Пушкин); «Если к правде святой / мир дорогу найти не сумеет, / честь безумцу, который навеет / человечеству сон золотой» (Беранже). Не будем забывать также то, что писателей в России именовали «властителями дум». Чаще всего именно они, а в XX столетии представители политически ангажированного массового искусства являлись создателями мифологических форм сознания, играющими роль защит. Одним из таких, наиболее популярных за последнее столетие представлений стали идеи «Святой Руси» - государства подлинной святости и органичности, а потому обладающего мессианскими свойствами. Его народ есть «народ-богоносец», одновременно воин, страдалец и жертва, противостоящий мировому злу и гибели мира. Он также носитель идеалов «всечеловечности» (в отличие от стандартизированной «общечеловечности» Запада) и устремлен к «соборному» единству мира - высшей гармонии, соединяющей космос и человека, живое и неживое и т.д. Изложенные здесь (в крайне лаконичной форме) взгляды Ф.Достоевского представляют собой некий базовый паттерн последующих идеологических (интроективных, т.е. внедренных в психику) и прочих феноменов массового российского сознания.

Исайя Берлин, английский философ и историк русской мысли XIX века, считал характерной особенностью русской литературы «авторитарность» ее мышления, его постоянную направленность на, порой, мучительные поиски безмятежного и цельного, гармоничного видения и устройства мира (будь то с позиций патриархального демократизма или аристократизма), взыскание труднодостижимого, пока закрытого, сокровенного идеала.. Длящиеся два столетия извечные споры русских «западников» и «славянофилов», марксистов и народников, «деревенщиков» и «горожан» и пр. равно несли (и несут) в себе одержимость Абсолютом и отрицание жизненной многозначности.(28) Словом, того, что в психоанализе называют «сном наяву», «исполнением желаний» и «фантазмами».(29)

Совершенно очевиден защитный характер идеализированных (бесконфликтных) до пуризма представлений, фантазий всемогущества, сопровождаемых кастрационными страхами (лишения чего-либо важного),отсюда акцентированный пафос спасения. Упомяну и «конспирологические» фиксации (на «скрытых» враги, «оборотнях») - присущие многим нарциссически-паранойяльным персонажам советской и российской истории. Как правило, представления такого рода персонифицированы, имеют конкретный, узнаваемый вид, что показательно для первичных процессов символизации.

Особое значение в культуре русской власти приобрела намеренная фетишизация ее артефактов в качестве переходных (моделирующих будущие отношения) объектов: по типу «будь (делай) как я (он, она)». Таковыми являлись широко тиражированные эталонные имиджи «положительных героев». Экстерьеры и интерьеры общественных зданий декорировались изображениями необходимых власти категорий населения: шахтер с отбойным молотком, учитель в очках, врач в белом халате, военный в форме и т.д. и т.п.(30)

Цензура тщательно контролировала предсказуемость, ясность, недвусмысленность данных образов, исключая случайные коннотации, проблематические подтексты, сходство с нежелательными власти фигурами и т.д. Идеальным считался монолитный (однозначный) образ, т.е. объект, доведенный до игрушечной очевидности и узнаваемости.

Оральность властно-массовой культуры выражалась также в бесконечных повторах, т.е. «переживаниях» и «прокусываниях» этой сверхдетерминистской символики. Такая визуальная культура вполне соответствовала фольклорно-речевым образцам поведения, широко бытующим в среде слабоурбанизированного, в целом, населения.

Поэтому в отечественной традиции всегда было столь важным слово голосовое, устное, т.е. прежде всего обращенное к другим, миру, а также - связанное с воображением, образное и чувственное (аффектированное) слово. При этом «истинное», «правильное» слово понималось, по сути, как слово особенное, «вещее», т.е. «вещаемое», сказанное на «вече» (собрании «мира»), этимологически также близкое значениям слов «ведать», «вечность» и «вещь».Иначе сказать, ориентированное на единство с окружающей средой, равное, может быть, природным стихиям. С «вещим» словом сопоставимо лишь умудренное молчание: «Муж мудр безмолвие водит», «Помолчи боле - проживешь доле», «шутил Купряшка, да попал в тюряшку»…(31)

Между тем, слово аналитическое, профанное, прагматическое, по существу, оценивается традицией гораздо ниже - как род пустопорожней болтовни, «непыльной работенки» (что естественно для страны с традициями аграрной культуры): «Что про то говорить, чего в щах не варить», «Красно поле с рожью, а слово с ложью» и др. То есть, в отношении к слову также проявился особый дискурс «аффектированной» (на власть) культуры...

VI. КОЛЛЕКТИВИЗМ И РОЛЬ СВЕРХ-Я
Можно предположить, что указанные выше обстоятельства предопределили существенное развитие в русской культуре инстанций Сверх-Я, олицетворяющих родительский авторитет и требования социального слоя, который они представляют (32). Личностно-индивидуальная привязанность традиционно осмеивалась: характерны детские клички - «маменькины/папенькины детки». Поощрялась лояльность коллективным образованиям: общине, профессиональным группам и, конечно, государству. Неудивительно, что коллектив именовался в России «миром»: с одной стороны, как олицетворение общественного космоса, с другой - покоя, стабильности («умиротворенности»). Пословицы и другие клише на тему «мира» свидетельствуют об аффективно - либидинозных фиксациях: «На миру и смерть красна», «Мирская молва - что морская волна», «Мир заревет - лес клонится», «С волками жить - по-волчьи выть», «Что мир порядил, то Бог рассудил» и др. Исследователи деспотических (в частности, тоталитарных) форм власти отмечают, что «столь мощная система контроля извне возобновляла в человеке детские взгляды и чувства. Только в детстве другие люди - родители - обладают подобным могуществом ввергать нас в безнадежные внутренние конфликты, если наши желания расходятся с их собственными...Она ( сила родителей - А.К.) столь же велика, сколь и притягательна.., и чем господство над ребенком успешнее, тем большей привлекательностью оно обладает, в конце концов усваиваясь в качестве Сверх-Я» (33). Вместе с тем, выступая в качестве удовлетворяющего объекта, коллектив является, как правило, объектом непостоянным (тем более, обладая материнско-фаллической природой). Я (Эго) личности в таком коллективе перенасыщено и подавлено социальной символикой, гиперсоциализировано, лишено индивидуальности и, в конечном счете, зыбко, фантомно и неустойчиво от бесконечной смены масок власти.(34) «Кто поп, тот и батька» - говорит русская пословица. Здесь я вспоминаю анекдот о «генеральной линии партии», по которой даже змее не проползти, не сломавши себе хребет. Какое тут «жить своим умом» (т.е. собственным Эго)! Выжить бы вообще.

Столь высокая роль общественных связей раздувала интроективно-неоднородное Сверх-Я, обедняя личностные - субъект-субъектные и субъект-объектные отношения, подавляя подлинно индивидуальные связи, замещала их властно-социальными. «Мир» мог инициировать в индивиде практически любые чувства и настроения, таким образом, формируя полиморфно-невротический и даже пограничный ( между неврозом и психозом) типы характера сограждан. Очевидно, что множественная, дезинтегративная и контрадикторная самость власти обусловила скачкообразный и аффективный характер российской истории: напряжение-разрядка, застой-революция/реформа, депрессия-мания… (35)

Указанные черты есть пример «невротического стремления к власти, престижу и обладанию» (К. Хорни) (36) в качестве компенсации слабости, беспомощности, чувства несостоятельности, столь широко распространенные в стране деспотизма и бюрократии (« в России две напасти: внизу - власть тьмы, вверху - тьма власти» - афоризм известного русского журналиста xix - нач. хх вв. А.Гиляровского).).

Итак, выше был представлен «аффективно-властный» феномен культурного наследия России, как некая Тень российских кризисов и преобразований, воплощенная в комплексе «материнско-фаллической власти», «орально-симбиотических отношений», биполярной динамики переживаний, инфантильных фантазий всемогущества и зависимости, ослабленным самосознанием (Эго) и преувеличенной ролью социальных фетишей (инфляционное Сверх-Я) «культуры стыда» (37)…Комплекса, влияющего на сложную сегодняшнюю ситуацию перемен в российском обществе.

VII. КРУТЫЕ ВРЕМЕНА: ВЛАСТЬ АФФЕКТА, ИЛИ КИСЛОТНАЯ КУЛЬТУРА

«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина»
Библия, Пророк Иеремия,31-29.

«Из теней в свет перелетая...»
Арсений Тарковский, «Бабочка в госпитальном саду»; в 90-е гг.- слоган акционерного общества («финансовой пирамиды») « МММ» .

Итак, что возможно понять в ситуации последних 15-20 лет, получившей немало различных наименований, какова динамика властной Тени России, столь ответственной за судьбу истории и культуры.

Р. Мэй, выдающийся экзистенциальный терапевт прошлого столетия, специалист в области переживаний страха смерти, поиска смысла жизни и обретения идентичности, писал:«Когда культура бьется в конвульсиях переходного периода, индивидуумы в обществе страдают от чувства духовного и эмоционального крушения. Когда люди обнаруживают, что привычный образ мысли больше не обеспечивает им чувство безопасности, они либо уходят в догматизм и конформизм, переставая осознавать происходящее, либо вынуждены бороться за более высокий уровень самосознания, которое .позволит им принять их существование с опорой на новые основы» (38). Что ж, одно из ключевых слов последней эпохи - «крутость», «крутизна», что можно истолковать как род insight'a ( в русском языке оно одновременно означает резкий обрыв, отвесность и суровость, твердость, нераздельность; т.е. качества, в известной степени, противоположные).(39) Отсюда сам термин «крутой», означающий суперсовременный и удачливый (!) тип личности и поведения наших дней с присущим ему дуализмом; по сути, аффективно-биполярным, описанным выше, стилем мышления и поведения.

Фон крутых времен для огромного большинства населения таков: резкого падение качества жизни и связанные с ним страхи существования. С конца 80-х гг. люди пережили несколько жесточайших криминальных войн передела собственности.(40) Витальная угроза (и не только террористического происхождения) витает в воздухе. В стране резко возросло потребление алкоголя, а также убийств и самоубийств «в состоянии опьянения». По количеству самоубийств Россия уже на 2 месте в Европе (после Литвы). Более 30% смертей в России (от общего количества) также связаны с алкоголем.(41) Также - стремительный, фантастически, точнее - трагически - эпидемический рост наркоманий.(42) Бум азартных игр и эротомании - еще одно проявление зашкаливающей агрессии.

Другая черта наших дней - навячиво и масштабно демонстрируемая в СМИ, уличной рекламе, витринах дорогих бутиков dolce vita успешных людей. А также - новые, удивительные (не для всех) возможности личностного развития и роста, связанные с информационными технологиями, финансовыми достижениями и социальным престижем.

И, наконец, в культуру возвратился полузабытые вопросы о целях и смыслах существования, которыми еще совсем недавно, а в нашем Отечестве особенно, не в меру злоупотребляли, чтобы подавить свободу мысли, всякое инакомыслие во имя авторитетов (43).

Столь экстремальная ситуация в культуре может быть, на мой взгляд, адекватно понята с позиций социальной антропологии как бесструктурная, промежуточная (и, разумеется, двойственная) фаза перехода из прежней структуры в иную, также именуемая «лиминальной». (44) Приведенные выше факты социо-культурных ( и медико-психологических) девиаций - свидетельство ослабления запретов Сверх-Я и неконтролируемого выхода на поверхность психического базовых влечений человечества, определенных З.Фрейдом как «влечение к разрушению(деструкции, агрессии)» и либидо как жажды наслаждения.(45)

После краха властных прежних структур аффект отрывается от прежних представлений в поисках новых объектов приложения.(46)

В.Тернер также пишет о формировании в данном - лиминальном - континууме т.н. «communitas» (коммунитас), т.е. нового глубинного, отличного от прежнего, опыта переживания экзистенциального чувства общности с миром каждого человека, более непосредственного, чем прежде. (47) В обществе возникают ( часто условные и летучие) объединения неофитов - род «очагов» культурной динамики, способных оказать значительное влияние на общество.(48) Они призваны дать новые ответы на сложившиеся в культуре «непереносимые представления» (intolerable ideas-3. Фрейд) (49), а именно, угрозы и страхи исчезновения, с целью восстановить «базовое доверие к миру», помочь в поисках соответствующих времени «моделей идентификаций» (Э. Эриксон).(50)

Быстрая и резкая атомизация современного российского общества, чувства отчужденности для многих (особенно для молодежи) от мира и даже от самих себя требует безотлагательного аффективного насыщения (на житейском языке, «адреналина»), иллюзию которого дают психоактивные вещества («ПАВ»),в первую очередь, алкоголь и наркотики), «заменяющие» аддиктам (т.е.зависимым людям) недостающие внутренние функции, «помогающие» справиться с очагами травматической стимуляции, достичь необходимого уровня активности или релаксации, сохранить чувство безопасности в стрессовых условиях, облегчить вхождение в новую среду. Иначе говоря, оторвавшись от власти, аффект «инвестирует» свою энергию в ПАВ, которые становятся новым источником власти и, порой, единственным спасением. Правда, в этом случае, происходит практически полный разрыв с миром реальных объектов, распространение ощущений нереальности окружения (дереализация) и собственной личности, говоря языком молодежи, чувства «отвязанности» - состоянием «свободного парения» в пространстве иллюзий. Таков опыт зависимого поведения», иначе называемый «культурой улетевшей души».(51)

Другой - можно назвать экстремальным. Длительное пребывание в состоянии неминуемой и ближайшей катастрофы формирует т.н. «репарационные» и «параноидные» защиты ( постоянное стремление к возмещению якобы нанесенного им вреда, обидчивость, подозрительность), вырабатывая у личностей и групп черты психологической окаменелости и деперсонализации; они «всегда готовы» к отпору, даже если нападение им не угрожает.(52)

Распространенность подобного уже не есть проявление «маргинальности» или «андеграунда», ей соответствует в современной российской культуре определенный род «идеологической» коммунитас. К числу принципов этой - «гламурной» картины мира относятся: «Мы чувствуем - значит, мы живем...люди просто учатся заново прислушиваться к самим себе и доверять своим ощущениям». (53) В моде, очередной раз, «гиперчувствительные» - «психонавтические»( т.е. путешествующие внутрь себя )-персонажи (54); правда, в отличие от «детей цветов» (хиппи), эклектически соединяющие нонконформизм с потребительством (уарру).

Мир «кислоты»: «оранжевого настроения, конфет Чупа-чупс, энергетических напитков и таблеток экстази, люминесцентных топиков и всего ядовито-яркого: фиолетового, розового, бирюзового, цвета морской волны..., мир ...рейвовых дискотек....наивного, инфантильного, какого-то плюшевого отношения к жизни».(55) Можно добавить, власти «вуайеристической», экранной культуры: «Чем лучше выглядишь, тем больше видишь».(56)

У этого мира существует свой язык, с опорой на семантические фикции (слов без действительных денотатов)—употреблении слов в желательном и достижительно-недостигнутом смыслах.(57) Другая черта - изобилие новых слов, «англоидов» вкупе с «архивированным» стилем общения, с потерей субъектности, личного «я», автоматизмом мышления («Угадай мелодию», «Проще простого», «Имидж ничто, жажда все» и т.п.), (58) в «компьютерном» стиле: «my computer likes me».

Отчасти свершилось то, о чем писал в 70-х гг. прошлого века Ж. Бодрийяр: «симуляция» жизни, превращение людей в cool-знаки, т.е. интенсивную, но «безаффектную» (выделено мной-А.К.) соотнесенность элементов, игру, питающуюся исключительно правилами игры, доходящей до конца взаимоподстановкой элементов. (59) Порождающий себя и безответственный геймерский мир.(60) Цитируемый выше модный журнал (NRG) провокативно призывает к «размножению симулякров ( т.е. слов, терминов, не имеющих объективного соотнесения) в бесконечной прогрессии», называя симулякр подлинным «объектом желания».

Итак, аффект уходит из сферы собственно власти, изымается из социальной реальности, обращаясь (возвращаясь), собственно, к своему источнику-психике. Тем самым, становясь самодовлеющим - фетишистским и аутоэротическим - культурным образованием: властью самого себя. Из мира долженствования (Сверх-Я) - в мир принципа удовольствия (Оно). Из навязанной обществом индивиду перспективы - в бесконечное Ничто, иначе говоря – в Смерть. Такова одна из последних Теней современной российской цивилизации.
«Каждый носит с собой тень, и чем меньше она подключена к сознательной жизни, тем она темнее и гуще...Но если теневая сторона подавлена и изолирована от сознания, то она никогда не будет исправлена, и постоянно имеется возможность ее внезапного прорыва в самый неподходящий момент»

Карл Густав Юнг

Аффект и власть в россии (комментарии)
1 Тень // Э. Сэмьюэлз (с соавт.).Критический словарь аналитической психологии К.Юнга. М.: 1999.См. также: Shadow //Arthur S.Reber. Dictionary of Psychology.London.1995.

2 А.С .Ахиезер. Россия: критика исторического опыта. В 2-х тт. Новосибирск. 1997.

3 См. об этом: A.M. Кантор. Россия - расколотая цивилизация ? (Круглый стол).//Отечественная история. 1994.№4/5. Также: A.Kantor. Russia - a divided civilization? //Russian Studies in History. New York.l997.V.36.#l.

4 Об институциональном анализе изменений в «системных» теориях см. Ш. Эйзенштадт. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций.М.:1999.С62 -67.Также: Ш. Айзенштадт. «Осевая эпоха»: возникновение трансцендентных видений и подъем духовных сословий. // Ориентация - поиск: Восток в теориях и гипотезах. М.:1992.

5 Психоистория как самостоятельная наука. //Ллойд Демоз. Психоистория. Ростов-на-Дону.2000.С. 111-138.

6 К.Г .Юнг. Практика психотерапии.Спб.:1998.С.72.

7 Наиболее обстоятельно психоаналитические теории аффекта на русском языке, на мой взгляд, представлены: Р. Тайсон и Ф. Тайсон. Психоаналитические теории развития.Екатеринбург,1998; А. Хайгл-Эверс ( с соавт.).Базисное руководство по психотерапии.Спб,2001;Энциклопедия глубинной психологии.т.1.3.Фрейд:жизнь,работа. Наследие.М.;1998. См. также: A.M.Кантор. Аффект и власть в психоанализе.//Мы и Мир. Психологическая Газета. Март2002.№3.

8 Н. Бердяев. Судьба России. М.: 1990. С.23.

9 Там же. С.13.

10 Ср., например, с разнообразием и специфичностью английских терминов power (власть как сила), authorities (власть административная, как сказали бы сейчас, «конкретная»), domination (власть господствующая) и т.д. См. Webster's Dictionary (любое издание).

11 В.Ф. Халипов. Власть. Основы кратологии.М.:1995.С.З.

12 Н.А.Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма.М.:1990.С8 (Эта книга Бердяева написана в 1937 г., времени завершения революционных перемен и стабилизации сталинского режима).

13 См. Н. Смелзер. Социология. М: 1994.С.524-525.

14 В.М. Лейбин. Доэдипов период.//Психоанализ. Популярная энциклопедия. М: 1998;Э. Эриксон. Детство и общество.Спб.:1996. (О первой стадии жизни человека: «доверие против базового недоверия», связанной с чуткой заботой о нуждах ребенка с непоколебимым ощущением надежности в структурах доверия данной культуры).

15В данном случае - любовь к собственному образу, самовлюбленность. См. В.И. Овчаренко. Нарциссизм //Психоанализ. Популярная энциклопедия. М.:1998.

16 Выражение, вошедшее в психоаналитический тезаурус, из письма Р.Роллана к З.Фрейду для обозначения мистической, космической эмоции, а также синоним ощущения младенца у материнской груди до того, как он начинает отличать свое Я от внешнего мира. См. Ч. Райкрофт. Океаническое чувство.//Ч. Райкрофт. Критический словарь психоанализа. Спб.;1995.

17 В русском языке - «история» - имеет не только обычное значение - длящегося, длительного процесса, состояния, но и окончательного, свершившегося ;т.е. история как рассказ о событии, дело, случай. См. С.И.Ожегов, Н.Ю.Шведова. Словарь русского языка. М.:1996.

18 См.Фаллос.//Психоаналитические термины и понятия. Под ред. Б.Э.Мура и Б.Д.Файна.М.:2000; Ч. Райкрофт. Мать, Фаллический //Ч. Райкрофт. Указ соч.

19 Nathan Leites. A Study of Bolshevism. Glencoe 111.: Free Press. 1953. (Прим. Л. Демоза).

20 Л. Демоз, указ. соч.С.438.Ниже, касаясь процессов «бархатной революции» (The Gentle Revolution) в СССР конца 90-х гг. прошлого века ,он пишет: «Как спеленатые дети плачут, когда их освобождают от бандажа, настолько непривычно такое состояние - так же точно и взрослые, которые физически и эмоционально были спеленаты как дети, требуют возврата тоталитарных оков прежней политической системы».

21 То есть относящимся к первичным отношениям ребенка ( oral - рот) и матери (грудь).См. Д. Блюм. Психоаналитические теории личности.М.:Екатеринбург.1999.Глава III. Первый год жизни. Также см.сноску 14.

22 И.Г. Прыжов. История кабаков в связи с историей русского народа. Спб.,М.:1868.

23 Эта оральная фантазия дошла до наших дней: «Ну о чём с тобою говорить? / Всё равно ты порешь ахинею. /Лучше я пойду к ребятам пить, / у ребят есть мысли поважнее. / У ребят серьёзный разговор: / например, о том, кто пьёт сильнее, / у ребят широкий кругозор - / от ларька до самой бакалеи... / Разговор у нас и прост, и груб, / все вопросы мы решаем глоткой...»(В.Высоцкий).

24 Подробнее см.: A.M. Кантор. Духовный мир русского горожанина.Втор.пол.17 века. Очерки. М.: 1999.С.48.

25 Д.Блюм. Указ. соч.

26 Абрам Терц (А.Синявский).Мысли врасплох. Нью - Йорк. 1966. Цит. по: Цена метафоры или преступление и наказание Синявского и Даниэля.М.:1990.С471.

27А.М.Кантор.Слово и человек в русской культуре: к истокам логократии .//Sociobiology of ritua! and group identity: homology of Animal and Human behavior. Annual Meeting of European Sociobiological Society and Concepts ofHumans and Behavior Patterns in the Cultures of the East and the West: Interdisciplinary Approach .Satellite Meeting.Proceedings of the International Conference .Moscow. Russian State University for Humanities. 1998. M. Российский Государственный Гуманитарный Университет.1998.

28 И.Берлин .Еж и Лиса. // Литературное Обозрение. 1993.№6.Cм. также: И .Берлин. Четыре эссе о свободе.Лондон.:1992.

29 См. соответствующие статьи: Ж. Лапланш, Ж.-Б. Понталис. Словарь по психоанализу. М.:1996.

30 Ироническая рефлексия на данный род фетишизма дана в известном полотне Г. Брускина «Фундаментальный лексикон».

31 А..М. Кантор. Слово в русской традиции.// Русская история: проблемы менталитета. М: Институт российской истории РАН.1994.

32 З.Фрейд.»Я» и «Оно».//З.Фрейд. З.Фрейд.»Я» и «Оно».Труды разных лет. Книга I. – Тбилиси.1991.

33 Б. Беттельхейм. О психологической привлекательности тоталитаризма.//3нание -Сила.1997,№8.С.34.Также см. Б. Беттельхейм. Люди в концлагере.//Психология господства и подчинения. Хрестоматия. Минск. 1998.С.251-280;И.П.Смирнов. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М.:1994. D.2.Тоталитарная культура или мазохизм.

34 Подробнее об этом: А. Белкин. Вожди или призраки.М.;2001; а также другие его труды: Почему мы такие?М.;1993;. Эпоха Жириновского. М.; 1994;Судьба и власть.М.;1996.

35 A. Cantor. Affect of Russian Power: Between Narcissism and Splitting.//41st International Psychoanalytical Congress "Affect in Theory and Practice". Summaries of Individual Papers. Santiago(Chile).1999.

36 К. Хорни. Невротическая личность нашего времени. М.: 1993.С.264-279.

37 Т.е. культуры, ориентированной на идеалы, внешние по отношению к личности (группы, общества); в то время, как культура вины связана с индивидуальным опытом, самосознанием. См. статьи: «Вина», «Стыд», «Эго-идеал».// Ч. Райкрофт. Указ. соч.

38 Р. Мэй. Экзистенциальная психотерапия. М.:2003.С. 9.

39 См. Крутой //С.И.Ожегов, Н.Ю.Шведова. Указ. Соч.

40 Субкультурная специфика современного криминалитета: переход власти в последние годы от «законников» к «беспределыцикам», порывающими с традиционным «воровским законом» (иерархией подчинения, структурой и т.п.) и признающими только собственные - в данный момент - желания.

41 41 А.В.Немцов Алкогольная смертность в России, 1980-90-е пг.М,2001.Для сравнения - в большинстве цивилизованных странах этот показатель равен 5-12% (США - от 3 до 5)41. А если в абсолютных показателях - мы имеем, примерно, 3,5 миллиона «алкогольных смертей» в год. Значительная часть умерших по указанным причинам относится к пьющим в возрасте 19-30 лет. Показательна и «дополнительная» динамика: рост смертности от алкоголя стал обгонять рост его потребления, так как резко сократился «цикл» от привыкания до гибели пьющего.

42 М. Шакиров. Наркобизнес в России. М.,1998. Поколение 90-х включает уже более миллиона наркоманов, оборот наркотиков переваливает за тысячу тонн в год, при этом «приоритетными» с самого начала становятся самые сильные («тяжелые») наркотики - главным образом, героин. А наркоман -это «существо» еще более (нежели алкоголик) коллективистское, вовлекающее в «новый прекрасный мир иглы» десятки и сотни из ближайшего окружения.

43 П.Ф. Друкер. Новые реальности. М.:1994.С.342.

44 От лат.limen (порог).См. В.Тернер. Символ и ритуал. М.:1983. С. 167.

45 3.Фрейд. По ту сторону принципа удовольствия.// З.Фрейд. По ту сторону принципа удовольствия. М.: 1992.С.201-255.

46 См.раздел I. Аффект власти и сноску 7.

47 В.Тернер. Указ. соч.М.:1983.С.200-201.

48 См. об этом: Ш. Айзенштадт. «Осевая эпоха»: возникновение трансцендентных видений и подъем духовных сословий. // Ориентация- поиск: Восток в теориях и гипотезах. М.:1992.

49 S. Freud The Neuro-Psychoses of Defense (1894).Standard Edition. Vol.3, London. 1962. P. 47.

50 См. Э. Эриксон Детство и общество. М.:1992; Он же. Идентичность: юность и кризис. М.:1996.

51 См. Психология и лечение зависимого поведения. Под ред.С.Даулинга.М.,2000; А..М. Кантор. Экстремизм, зависимость и подростки.//Научно-практический журнал «Социальная профилактика и здоровье».2003г.№1.

52 См.: А..М. Кантор. Экстремизм...

53 См., например, журнал: NRG/Modern Lifestyle Guide Special Senses - Во власти чувств. #51,Февраль-март 2004.С.8; «Каждую минуту жизнь каждого человека содержит в себе больше вымысла, чем самая фантастическая книга» // Т. Вулф. Электропрохладительный кислотный тест. Спб.:2000. С.28 (Книга, посвященная субкультуре американских хиппи 60-х гг. XX века).

54 Ж. Липовецки пишет о предельно нарциссическом мире и «мистической навязчивости» homo psychogicus'a. См.Ж. Липовецки. Эра пустоты. Эссе о современном индивидуализме.Спб.:2001.

55 П.Руднев. Англо-русский словарь.// Дом актера. Газета о театре. Март 2004.№3(86).С.2.

56 См. NRG/Modern…Там же.

57 См. В.Н. Шапошников. Русская речь 1990-х. Современная Россия в языковом отображении. М: 1998.

58 Т.Чередниченко пишет о «стиле считалки».См. Т.Чередниченко. Россия 1990-х в слоганах, рейтингах, имиджах/Актуальный лексикон истории культуры.М.:1998.

59 См.Ж. Бодрийяр. Символический обмен и смерть. М.:2000.

60 И.Бурлаков. Homo Gamer. Психология компьютерных игр. М.:2000.

Вербализация, психоаналитический сеттинг, эестренная психоаналитическая терапия, террор (терроризм) – опыт определения.
ВВЕДЕНИЕ: В ПОИСКАХ КЛЮЧЕЙ.

Предлагаемые читателю ниже четыре заметки в жанре справочных статей – есть опыт представления по данным вопросам общепринятых и не очень мнений и принципов психоаналитической практики.

Как писал современный классик , именуемый на Западе «тихий революционером» психоанализа, Дж.Сандлер, «не все понятия психоанализа определены достаточно четко, и по мере его развития и аспектного видоизменения значения его понятий также подверглись изменениям. Более того, имели (и, конечно, по сей день имеют – А.К.) место случаи, когда один и тот же термин использовался в разных значениях на одном и том же этапе развития психоанализа». (1) И хотя «попытки (здесь и далее курсив мой – А.К.) найти точные определения приводят к появлению множества трудностей и несоответствий в формулировках, приводимых в различных (увеличивающихся количественно) глоссариях и словарях по психоанализу…»(2), их ( попытки) следует, считает Сандлер, постоянно продолжать.

И, в первую очередь, это относится, на мой взгляд, к понятиям клинической практики, наименее всего эксплицируемых рационально. Ведь очевидно, что психоаналитическое образование и мастерство отнюдь не сводимо только к «научно»-логическим процедурам, но есть, во многом, акт неосознаваемый, сродни личностному союзу(партнерству, сотрудничеству) обучаемого и ментора, клиента и психотерапевта; он больше напоминает общение подмастерья и хозяина в средневековом цехе или ученичество у индийского гуру, нежели «академические» отношения студент-профессор.

Однако публикаций в области клинических понятий ,и , особенно, книг куда меньше, нежели посвященных «большой теории».Оттого и бытует мнение о наличии «мощной» психоаналитической теории в противовес «слабой» технике психоанализа. (3)

Между тем, вопросы психоаналитической техники являются предметом постоянных обсуждений, дискуссий, аналитических сообщений на клинических семинарах Русского Психоаналитического Общества, ориентированного, в частности, на адаптацию мирового опыта к условиям современной России и возрождение традиций отечественного психоанализа (бывшего в начале прошлого века одним из центров мирового психоанализа, наряду с Веной и Берлином).Там и родилась идея систематических –небольших по объему, концептуальных публикаций по текущим вопросам клинической практики; с минимальной библиографией - без претензий на глоссарий, а, скорее, так, как это делают шахматисты, периодически издавая, например, анализы характерных позиций…

.Ибо подлинный профессионал тем и отличен от просто «большого» ученого, «классическая» теория которого пусть необыкновенно хороша, но , по словам любимого Фрейдом И.В. Гете, «суха всегда, а древо жизни вечно зеленеет».С «сухим» намного проще иметь дело, оно неподвижней, а потому очевидней и различимей «живой» практики - пластичной и не всегда предсказуемой.

В технике же гораздо труднее быть эффективным, но рефлексия на нее нередко отвергается (вытесняется) аналитиками, рационализируется ими как «само собой разумеющееся», «банальное» и т.д. Думаю, этим также объясняются весьма странные (для квалифицированных переводчиков) ошибки в издании иностранной литературы. Например, в таких замечательных книгах как Ф. и Р. Тайсон «Психоаналитические теории развития» (Екатеринбург,1998) и Н. Мак-Вильямс «Психоаналитическая диагностика» (М.1998)(редактор обоих переводов – М.В.Ромашкевич) англоязычный термин "coping mechanisms" (механизмы совладания) оказался переведенным как механизм «копирования» (спрашивается, чего?..);в другом случае - один и тот же термин "undoing" был переведен по-разному на разных страницах одного автора: и как «аннулирование», и как «уничтожение сделанного»…Такие примеры, увы, не единичны.

Вместе с тем, наиболее влиятельные в наши дни аналитики присуще весьма щепетильно относятся к вопросам психоаналитической практики , в чем я убедился лично. Так, после моего доклада в Сантьяго (Чили, на 41 Конгрессе IPA) слушатели задали ряд вопросов именно на тему специфики «русского пациента» (тогда вышел фильм "English patient") и соответственно клинической работы в России. Я говорил, в частности, о своеобразии аффективных переживаний и выразительности молчания в российском менталитете, а также связанных с этим проблемах вербализации. (4) Х. Кэхеле размышлял вслух о «немецком пациенте», Д. Кафка и Г. Голдсмит об «американском» , латиноамериканские аналитики – о своих пациентах..(Любопытно, что последние находили , с моих слов, значительно больше сходства русских пациентов с их собственными, нежели c европейскими. Не потому ли у нас любят тамошние сериалы?) Здесь же мне пришлось посетить воркшоп Джоан Санвилль и Нэнси Холландер, посвященный работе аналитиков в кросскультурных ситуациях (речь шла о мигрантах-«латинос» в США), где обсуждались клинические тонкости анализа в связи с культурной «подложкой» пациентов. Позднее, на международной конференции «Фрейд на пороге 21 века» в Иерусалиме (Израиль) я познакомился с американским философом науки Адольфом Грюнбаумом, который затем прислал мне из Питтсбурга подборку собственных статей, посвященных критике именно инструментальных, операциональных аспектов психоанализа.( Кстати, исключительно методам психоанализа был посвящен 42 Конгресс IPA).

Общее мое впечатление от указанных и других встреч с зарубежными аналитиками - их большая, нежели у неофитов, коих немало среди нас, свобода или, точнее, пластичность в подходах (и в технике, и в теории).И я даже был свидетелем презентации чего-то вроде «японского» варианта психоанализа (японцы охотно вручили мне свои papers; которые показались мне, скорее, японской формой юнгианства) и даже участвовал в работе воркшопа «Письменный психоанализ», где речь шла о столь необычном для классического психоанализа сеттинге.

Недаром же хорошо знакомый нам в России Гарольд Стерн как-то высказался об отсутствии «единого ключа» ко всем пациентам.

Словом, аналитик не только «трубочист» ( "chimney cleaning) или «исцеляющий словом»('talking cure"), с кем его ассоциировали в позапрошлом веке, но также носитель «ключей» - «ключник» - имеющий доступ к хозяйству – «добру» («ключ также означает источник как начало или первородство); он также изготовитель «ключей», а в худшем случае, «взломщик»… Иначе говоря, специалист, всегда озабоченный точностью инструментария.

Для данной публикации избраны: равно - сравнительно редко обсуждаемая тема «вербализации» (которая порой незаслуженно «растворяется» в категории интерпретации), активно дебатируемая во многих кругах аналитиков проблема «психоаналитического сеттинг»а (а «экстренная психоаналитическая терапия» как его разновидность) и, преимущественно, популярно обсуждаемая тема психологии «террора». Впрочем, для начала годятся любые ассоциации, важно – создать диалог.

ВЕРБАЛИЗАЦИЯ В ПСИХОАНАЛИЗЕ (от лат. Verbalis – устный, словесный, греч. Psyche – душа и греч. Analysis – разложение, расчленение) – способ и процесс словесного, устного выражения анализандами (пациентами) своих чувств, эмоций, переживаний и мыслей, что является переводом спонтанных, первичных (не осознаваемых или слабо осознаваемых), аффективных состояний во вторичные, представленные, преимущественно, осознаваемой речью.

Вербализация осуществляется под руководством и целенаправленным воздействием аналитика (более широкое понимание вербализации включает также и словесную активность самого аналитика, его умение интерпретировать продукцию анализанда ему самому).

Вербализация – не только средство исследования или техника психоанализа, но и терапевтический фактор, способствующий отсроченному удовлетворению влечений, самодеструкций и т.п. через моделирующее, управляемое разрешение внутренних проблем путем лингвистических конструкций. Она лежит в основе психоаналитической терапии как процедура свободного ассоциирования – главного средства получения информации, являясь также «словесным исцелением» (talking cure) во имя освобождения от дезинтегрированных, неассимилированных (адаптированных) психических образований.

«Словесное исцеление» было призвано стать заменой катарсису и в буквальном смысле понималось как род «верхнего» (т.е. духовного, осознанного) очищения (chimney cleaning).

Диффузные, размытые состояния тревог и страхов, охватившие анализанда, приобретают с помощью слов звуковую и визуальную формы демонстрируемого пациенту скрытого непосредственно от него содержания его собственного внутреннего мира. Таким образом, пациент улавливает неразличимые им прежде, но владеющие психикой болевые точки, отщепленные фрагменты собственного «Я» и определяет их (или приписывает им) с помощью аналитика смысловое (генетическое, актуальное) значение; в результате чего складывается и постепенно расширяется доступное участникам терапевтического процесса семантическое пространство, способное порождать (в отличие от катарсиса) инсайты.

Вербализация является продуктом диалога изначально отличных по уровню понимания психических процессов собеседников, носителей каждого по-своему уникального опыта и средств самовыражения. Поэтому в процессе психоаналитических сессий должен возникнуть новый, специфически адекватный конкретно обсуждаемым проблемам и тезаурусам пациента и аналитика язык.

Сопротивление в данном контексте может быть понято как затруднение знако-семантического характера. Пациент вначале не располагает альтернативным словарем высказывания, способным прояснить его переживания. И аналитик совместно с ним ищет подобающие его состоянию слова, аналоги, метафоры и т.п.

Культуральные аспекты психоанализа здесь наиболее ощутимы, поскольку аналитик обязан распознать присущие пациенту групповые и личностные стереотипы, клише, узкотехнические и сленговые термины, нередко имеющие защитный, изолирующий характер и отличать их от ключевых ассоциаций.

По мере развития аналитического процесса, пациент обучается воспринимать себя самого в терминах психоанализа, что усиливает собственное Эго и саморегуляцию.

Современные, более интерактивные варианты психоаналитической терапии (например, школы объектных отношений) открыты паравербальным аспектам диалога, особенно, к голосовым компонентам речи. Высота, сила, тембр, окраска, длительность и ритмичность, интонация и акцентировка говорения, а также паузы и умолчания – есть наименее контролируемые факторы вербальной продукции пациента, а потому и весьма близкая глубинным, ведущим субъектным модальностям высказывания им сокровенных переживаний.

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ СЕТТИНГ (от греч. Psyche – душа и греч. Analysis – разложение, расчленение и англ. Setting – окружающая обстановка, положение, установочные параметры) – форма организации психоаналитической терапии и порядок её проведения.

В качестве синонимов понятия П.с. используются понятия «терапевтическая обстановка», «аналитическое окружение», «аналитическая ситуация», «особая экспериментальная ситуация» и др., по-своему уточняющие некоторые моменты и функции психоаналитического сеттинга.

Основными целями сеттинга являются: фасилитация восприятия, понимание и анализ когнитивных аффективных процессов в ходе сеанса (сессии), феномен переноса, подготовка к интерпретации и сама интерпретация, проработка.

П.с. включает также иные, не сугубо психоаналитические аспекты терапии, способствующие или сопровождающие психоанализ (например, элементы символдрамы, копинг-терапии и др.).

Принято различать «внешний» и «внутренний» сеттинг в структуре сеттинга как такового.

«Внешний» сеттинг предполагает «физическое» обрамление ситуации: организацию пространства (кушетка, стол, кресла, освещение, световые и акустические аспекты и пр.), а также частоту и длительность сессий, отпуск и другие формы прерывания сессий, вопросы оплаты и т.д.

«Внутренний» сеттинг подразумевает содержательную сторону психоаналитического процесса, также называемую терапевтическим (лечебным, рабочим) «альянсом» (пактом, контрактом).

В научной литературе вопрос о сущности этого альянса не получил однозначного определения. Его трактуют как раппорт (аналитика и пациента), т.е. как некую третью (третейскую) позицию обеих сторон, либо как особый вид переноса (именуемый базовым, зрелым, рациональным), создающим основу для последующих (в узком смысле) иррациональных, исцеляющих переносных отношений.

Однако чаще специалисты склоняются к первой, более «технической» точке зрения, вплоть до уподобления внутреннего сеттинга сценической модели, где участники терапии наблюдают ситуацию как изнутри – «на подмостках», так и извне – со стороны «зрительного зала».

Вместе тем, трансферное понимание обязывает к анализу динамики самого контракта, его возможной и необходимой переоценки в процессе психоанализа.

В целом, вопросы сеттинга на практике решаются, как правило, более традиционно, в духе классического подхода.

Вместе с тем, необходимость совершенствования клинической терапии отразилась в предложенной К.Эйслером категории «параметров метода», указывающей на значимость интервенций в структуру и задачи сеттинга в условиях развития новых терапевтических установок.

Психоаналитический сеттинг начинается или, точнее, помещается в пространственно-временном формате. Он должен облегчить реакции переноса, склоняя пациента к регрессии, актуализации фантазий и т.п. и одновременно сохранить некий «сторожевой», «взрослый» уровень функционирования процедуры сеттинга в целом, не позволяющий пациенту «полностью предаться тирании прошлого» (Р.Гринсон).

Работа с пациентом, лежащим на кушетке, расположенной ниже уровня сидящего – вне поля зрения пациента – в кресле аналитика, призвана обеспечить относительную объективность, безобъектность и даже анонимность исповедания; а также известную непроницаемость, зеркальность, абстинентность позиции аналитика, цель которой, по словам З.Фрейда, заключается в инициации желаний и страстей пациента, дабы они служили силами, побуждающими пациентов к «работе и изменениям». Последнее положение, как правило, трактуется с депривационных позиций. В классической схеме Фрейда аналитик выступает в роли образца, учителя и даже «хирурга», осуществляющего целительные проникновения в глубины прошлого.

Психоаналитические подходы недавнего времени, основанные на межперсональных отношениях, теориях объектных отношений и селф-психологии свидетельствуют о переходе от «герменевтико-конструирующих» моделей психоанализа к «моделям отношений» (С.Борди). Эти модели требуют большей интерактивности в диалоге, в ситуации «здесь-и-теперь», эмпатических техник терапевта и более свободного выражения им собственных чувств, внимания к невербальным аспектам диалога, использования приемов контейнирования и холдинга, восполнения нарциссических дефицитов и т.п.

Гуманизация «внутреннего» сеттинга не может не влиять на физические, «внешние» факторы сеттинга. Длительность сеансов, определяемая в классической традиции в 45-50 минут и частота до 4-6 раз в неделю в настоящее время едва ли соблюдается. Допустимым для современного анализа уже считается частота не менее 2-х раз в неделю, при увеличении длительности сессии до 60-75 минут (что активно критикуется многими аналитиками). Эти обстоятельства связаны с резким расширением социального круга анализандов (по сравнению с эпохой Фрейда), вовлечением в анализ пациентов пограничного и психотического уровней индивидуации.

К вопросам сеттинга ряд специалистов относит также подбор пациентов. Индивидуализации подвергаются и такие аспекты сеттинга, как прерывание и возобновление анализа (праздники, отпуска и др. причины), порядок оплаты (в т.ч. и за пропущенные сессии). Продолжительность курса (в целом) и раньше не была ограничена конкретным временем и определялась в соответствии со сложностью проблем пациента и терапевтическим запросом.

В то же время появились новые формы психоаналитической терапии: краткосрочной, даже экстренной, где число сессий в неделю 1-3, а общая продолжительность сеансов от 1 до 30-50 сравнительно четко заданы.

Основная идея временной продолжительности анализа - в отсроченности действия глубинной терапии как таковой, а также в динамике психоаналитического процесса, изменении характера сотрудничества, техник вмешательства и терапевтических целей.

Немалое внимание ныне уделяется обсуждению роли аудиозаписи хода сессии с целью последующей коррекции терапии (в супервизии) для терапевта, а также как «третьего» участника диалога, соблюдающего принцип нейтральности – для обоих других – аналитика и пациента.

В аналитических кругах дискутируется проблема уровня формализации обстановки проведения анализа: офисная среда или домашний кабинет аналитика. Последнее обстоятельство способно не только интенсифицировать трансфер, но также привести к побочным эффектам вовлечения пациента в личную жизнь аналитика и т.д.

Заслуживают внимания и исследования введение в сеттинг телефонной, письменной и электронной форм коммуникации.

ЭКСТРЕННАЯ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ТЕРАПИЯ (от лат. Extra – вне, кроме, сверх; греч. Psyche – душа и греч. Analysis – разложение, расчленение и греч. Therapeia – забота, уход, лечение) – форма психоаналитической помощи людям, используемая в чрезвычайных и неординарных ситуациях, требующих оперативного вмешательства специалистов.

Как правило, экстренная психоаналитическая терапия применяется к пациентам, переживающим острые, кризисные, декомпенсаторные состояния и избыточно напряженные экзистенциальные проблемы. В общем, данный вид помощи генетически связан и сопряжен с «большим психоанализом».

Несмотря на продолжающиеся дискуссии относительно статуса данной терапии, есть основания считать ее достаточно традиционным методом, восходящим к практике З.Фрейда. Структурно экстренная психоаналитическая терапия наиболее близка некоторым формам психодинамической психотерапии, особенно, в области выделения и переработки фокального конфликта.

По причине высокой мотивированности пациентов рабочий альянс возникает здесь быстрее, нежели в классических формах психоанализа. Прежде всего, из-за ослабленного, в ситуации эмоционального кризиса, Суперэго анализанда и из-за наличия его установки на доверительность, характерной для человека, ищущего немедленной помощи.

Таким образом, в экстренной психоаналитической психотерапии имеются шансы для сравнительного раннего создания атмосферы безопасности и эмпатических отношений. Эти обстоятельства снижают эго-синтоничность сопротивления, интенсифицируют перенос и позволяют терапевту скорее, чем обычно, приступить к прояснению и фокусированию конфликтных переживаний пациента.

Аналитическое взаимодействие обусловлено здесь высокой спонтанностью и диссоциацией идентичности пациента в сочетании с терапевтической техникой фокализации; т.е. «наложения» на «поток сознания» пациента активного отражения аналитика, уточняющего и формулирующего чувства пациента. В результате такого структурирования обнажается базальный конфликт.

Ведущая роль в развитии эмоционального контакта и эмпатии в данном виде психотерапии принадлежит вербализации и вообще всей аудиальной технологии. В этом есть и определенное преимущество, так звуковые образы в ургентных (срочных, безотлагательных) ситуациях более целостны, модулятивны, суггестивны и соматически влиятельны по сравнению с «обычными», т.е. пролонгированными сессиями психоаналитической терапии, в которых значительную роль играют сугубо когнитивные факторы анализа, опирающиеся на схемы логики, т.е. статичные и дифференциальные образования, в основном связанные с контролирующими функциями Суперэго.

В экстренной терапии (и телефонной, и face-to-face) доминирует cлово. Поскольку речь пациента в экстренных ситуациях отлична от прочих, в ней гораздо больше аффективных компонентов, коннотаций, ассоциативности, пауз, иных фигур умолчания, звуковых характеристик (своеобразия мелодичности, высоты, темпо-ритма, степени отчетливости, громкости-тишины и т.д.)

Подобный вид терапии предъявляет особые требования к умениям аналитика, его звуковой чувствительности, эмпатической подготовленности, пониманию объектных отношений (прежде всего, в области пограничных расстройств и нарциссических проблем), селф-психологии и интерактивных подходов.

Контекст экстренности отнюдь не исключает интерпретативной работы, хотя, по преимуществу, основан на техниках холдинга, контейнирования и эмоционально-экспрессивных методиках.

Количество сессий, обычно, невелико: от 1 до 3-5, продолжительность которых порой доходит до 2 астрономических часов.

В настоящее время экстренная психоаналитическая терапия применяется в практике медицинских учреждений, телефонной экстренной психологической помощи, различных консультативно-терапевтических пунктов и пр., где требуется немедленная психологическая коррекция и поддержка.

ТЕРРОР И ТЕРРОРИЗМ: ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД

Террор (терроризм) (от лат. Terror – страх,ужас) имеет немало определений, несомненно, по причине проблемности и многозначности этого явления. Общепризнанна дефиниция террора как специфического вид насилия, преимущественно, политического порядка; хотя в литературе также представлена более широкая систематика террора по целям и средствам: криминальный, политический, индивидуальный, герилья, бунт и т.д.; по формам насилия: угон транспортных средств, похищение людей, нападение на собственность и др.

Отмечен исключительный, иррегулярный, вызывающий и малопредсказуемый характер террористического насилия по сравнению с военными - длительными и рутинными насильственными действиями. Кроме того, террор ориентирован, главным образом, на социально-психологические последствия, т.е. на устрашение и деморализацию противника, с чем связана демонстративность терактов, их символический характер. Показательно, что присутствие террора, в различных: военных и социальных конфликтах издавна расценивалось как род избыточной, а потому патологической агрессивности, специфически присущей революционным эксцессам.

Наиболее характерным представляется исследователям полярность и экстремальность в поведении и мышлении террористов, среди которых ,практически, отсутствуют т.н."уравновешенные","средние" типы личностей. Сочетание в субкультуре террора т.н. «левополушарных» - "холодных" прагматиков и «правополушарных» энтузиастов дает основания предполагать разбалансированность мозговых систем террористов, их расщепленность и, вследствие этого, неспособность к реалистическому, объемному и амбивалентному образам и видению мира. Мир в представлениях терроризма удивительно совмещает детали реальности и воображения, образуя феномен "сна наяву", отсюда - глубокая вера в «вещее слово» оратора, пророка. Отсюда увлеченность идеологов террора в составлении утопических проектов, фантазиями магического толка, паранойяльными мотивами «коварных заговоров», «скрытых смыслов», «оборотней» и т.п. Установки личности террориста предельно дуалистичны, деиндивидуализированы и гиперсоциализированы. Его картина мира резко поделена, даже расколота на «своих» и «чужих», «правоверных» и «врагов»; она также паранойяльна, насыщена идеями отношения и пребывает в эсхатологическом измерении конца света, катастрофы. Мир, с точки зрения террористов, поэтому нуждается в немедленном спасении.

Анамнестические данные свидетельствуют о базисном, онтологическом недоверии террористов к миру, что связано с дефектами или особенностями воспитания, а также психическими травмами (например, в результате деприваций или психологических дефицитов: отдаленность от родителей, особенно, матери), порождающими у детей черты психологической "окаменелости" и деперсонализации, вплоть до шизофреноподобных и/или маниакально-депрессивные состояний. Для личности будущих террористов характерны наряду потеря сострадания, репарационные защиты, чувство зависти и т.п.

Но очевидно и то, что ментальная среда терроризма, а именно, вышеуказанные установки и чувства ( демонстративность, экстремальность, дуализм, фантазматичность, паранойяльность и пр.) могут быть воссозданы в общественном сознании и бессознательном теми или иными носителями официальной или неформальной власти, политических идеологий и движений, СМИ и т.д., а также инициированы конкретной социально-исторической ситуацией конфликтного рода. В ней (среде, ситуации) менталитет потенциального террориста может быть представлен как род необходимого (желаемого, престижного) стиля и образца поведения и мышления личности.

ПРЕДЫДУЩИЕ ПУБЛИКАЦИИ:
Психоаналитический Вестник.Вып.№11.М.;2003;
Природа терроризма и психология человека на историческом фоне его угрозы. Материалы XXI Международной научной конференции. СПБ. «Нестор».2007;
Психоанализ: новейшая энциклопедия. – Мн.: Книжный Дом,2010.

КОММЕНТАРИИ
1 Дж.Сандлер (с соавт.)Пациент и психоаналитик. Основы психоаналитического процесса.М.:1995.С.7.
2 Там же.С.8 – 9 и далее.
3 См. И.М.Кадыров. Сцены из внутренней жизни, или путешествие «туда и обратно».// П.Холмс. Внутренний мир снаружи. Теория объектных отношений и психодрама.М.:1999.
4 A. Cantor Affect of Russian Power: Between Narcissism and Splitting.//The 41st International Psychoanalytical Congress. Santiago de Chile.1999.P.74.На основе доклада была опубликована статья: А.Кантор .Аффект и власть в России: между нарциссизмом и расщеплением.//Бытие и время психоанализа.М.:2001.


ЛИТЕРАТУРА

  1. Гринсон Р. Р. Практика и техника психоанализа.Новочеркасск,1994.
  2. Кантор А. М. Психоаналитическая техника в экстренной психологической помощи.// Психотерапия сегодня.М.:2000.
  3. Кантор А. М. Психоанализ террора.//Душевное здоровье человека – духовное здоровье нации. Материалы 5 Всероссийской конференции по психотерапии и клинической психологии.18-22 июня 2002 г. М.;2002;
  4. Кантор А. М. Психология и психопатология терроризма. В чем структурное сходство экстремального и зависимого типов у молодежи. // Независимая Газета, 24 ноября 2004 г.;
  5. Кантор А. М. Экстремизм, зависимость и молодое поколение. Штрихи к портрету террориста //Актуальные вопросы совершенствования психологического обеспечения правоохранительной деятельности. М.; Академия Управления МВД.2006;
  6. Лейцингер-Болебер М., Грюнциг-Зеебруннер М.. Фокусная терапия – экстренное вмешательство – психоаналитическая консультация.// Ключевые понятия психоанализа. Под ред.В.Мертенса.Спб.,2001.
  7. Огден. Т. Мечты и интерпретации.М.:2001
  8. Психология и психопатология терроризма. Гуманитарные стратегии антитеррора. Сб. статей под ред. проф. М.М. Решетникова. СПб,2004.
  9. Райкрофт. Ч. Вербализация.//Райкрофт Ч. Критический словарь психоанализа. Спб.,1995.
  10. Сандлер Дж, Дэр К., Холдер А. Пациент и психоаналитик. Основы психоаналитического процесса.М.:1995.
  11. Статьи К.Родэ-Дохер, В.Мертенса, Ю.Кернер в книге «Ключевые понятия психоанализа».Под ред.В.Мертенса.Спб.:2001.
  12. Томэ Х., Кэхеле Х. Современный психоанализ.ТТ.1-2.М.:1996.
  13. Фонда П., Йоган Э. Развитие психоанализа в последние десятилетия.//Психоанализ в развитии. Сборник переводов.М.:1996.
  14. Fine. R. The Psychoanalytical Vision. New York.1981.
  15. Priel Beatriz. Saying and Doing: Psychoanalysis and the Narrative Turn in Clinical Psychology. //Freud at the Threshold of the 21st Century.Jerusalem,Israel.1999.
  16. Stern H. The Couch. Its use and meaning in Psychotherapy. New York.1978.
  1. Writing Psychoanalysis. Escribiendo Psicoanalisis.//The 41st International Psychoanalytical Congress. Santiago de Chile.1999.
Статья выполнена на кафедре психосоматической патологии Факультета Повышения Квалификации медицинских работников Российского Университета Дружбы Народов (РУДН).
Психоанализ и психосоматика
Многие, если не все из нас, постоянно ощущают в себе связь духовного (а также душевного) и телесного начал.

Когда мы рассержены, у нас может задрожать любая часть тела, и мы способны покрыться испариной, быстро или тяжело дышать. А бывает, что «от радости в зобу дыханье сперло». Влюбленность, наверное, немыслима без учащенного сердцебиения и т.д. Неотреагированный и, тем более, подавленный гнев приводит к мигрени и даже бессоннице. Неосуществленные, а также отрицаемые нами собственные желания часто являются причиной тревог, что, в свою очередь, способствует развитию язвенной болезни. Наконец, фрустрированные сексуальные побуждения совершенно очевидно влияют на работу сердечной мышцы. Существует немало выражений типа: «это разобьёт мне сердце», «он вызывает у меня головную боль», «её присутствие повышает мне давление», «я его не перевариваю», наглядно указывающих на конкретную связь психики и физиологии.

Пациент Виктор Н., 27 лет, холост, инженер, живет отдельно; каждый раз после посещения матери (отец умер пять лет назад) испытывает острые приступы мигрени. Головные боли бывают столь сильными, что он не в состоянии что-то делать. Когда «голова отпускает», он с чувством облегчения возвращается к себе домой, после чего – через день или два - его настигает приступ язвенной болезни.

Аналитическая терапия позволила увидеть связь между головными болями и подавленным гневом пациента. Он понимал, что обязан заботиться о ней, но в тоже время не мог простить ей равнодушие к болезни отца. Это чувство вызывало в нем тревогу, которое он вытеснял. Но что-либо вытесненное (в бессознательное) отнюдь не исчезает из психики вообще. И, в данном случае, проявлялось как мигрень. (Можно вспомнить повседневное именование проблем как «головной боли»: «это моя/твоя головная боль»). Однако, когда Виктор уходил от матери, он неосознанно страдал от разлуки с ней. И последнее чувство также индуцировало тревогу и, в свою очередь, будучи подавленным, вызывало обострение язвы. И когда пациент – в процессе психоаналитической психотерапии – сумел, наконец, вербализовать неприемлемые (для его сознания) чувства зависимости и агрессии, его психосоматические проблемы заметно уменьшились.

Многие психоаналитики полагают, что та или иная часть нашего тела избирательно представлена бессознательным в соответствующем высказывании (т.н. «специфический конфликт»).[16] C этой точки зрения, язвенная болезнь может указывать на «неразряженные» и конфликтные чувства в межличностных отношениях; колит нередко маскирует «удержание» вызывающих анально-садистические фантазий; за энурезом/энкопрезом могут стоять эмоции крайнего отторжения, если не отвращения (от «как мне это надоело» до грубого «меня бесит от всего» и даже «нас…ть мне на всё это»).

Другие утверждают, что подобные выражения скорее играют роль символических защит (как род отреагирования), препятствующих излишнему возбуждению и напряжению, нежели непосредственно отражают реальную картину внутреннего конфликта.[20]

Это противоречие до сих пор не имеет теоретического разрешения; очевидно, что на практике встречается и то, и другое.

З. Фрейд и основание психосоматического подхода
Начало основательному (и системному) рассмотрению и лечению соматических заболеваний в контексте психологического знания, а именно, теории и лечебного метода психоанализа было положено сравнительно недавно, в обобщающем и классическом ныне труде венгеро-американского психоаналитика Франца Александера (1891-1964) «Психосоматическая медицина. Принципы и применение», изданном в 1950 г.[2] Монография Ф. Александера «обобщила опыт бурного развития психосоматики в первой половине ХХ века»,[17] ставшей ответом на сугубо механистический подход к человеку как сумме или даже пусть и непростой структуре, состоящей из клеток, тканей и органов. «Физико-химическая ориентация, характеризующаяся точным исследованием тонких деталей, обусловила значительный прогресс медицины, примером чего служит современная бактериология, хирургия и фармакология…Открытие более тонких методов наблюдения…раскрыло новый микрокосм, предоставив беспрецедентную возможность изучать мельчайшие части тела…и определило схему этиологического мышления», ограниченного «поиском локальных морфологических изменений».[2,27-29]

Однако эти грандиозные достижения, позволившие спасти, реабилитировать, вернуть к жизни, и, тем самым, продлить её миллионам людей, не в состоянии отменить тот факт, что отдельные физиологические и анатомические расстройства могли быть результатом функциональных нарушений более общего порядка, таких как чрезмерный стресс, психическая травма, прочие эмоциональные факторы, в т.ч., сугубо межличностного и даже социально-экономического характера.

Достаточно долгое время научному признанию этого факта мешало магическое наследие врачебного искусства времен древнего и средневекового целительства; в частности, практики экзорцизма, когда болезнь считалась проявлением поселившей в теле больного «нечистой силы» и т.п. Идеалом знания с XIX века считались весьма успешные тогда (и, конечно, сейчас) науки о веществе и природе, особенно физика, что породило т.н. «физикалистскую» методологию в качестве образца исследований и практики.

Неудивительно, что «основной медицинский постулат современной медицины гласит, что тело и его функции могут быть поняты с позиций физической химии, что живые организмы – физико-химические организмы, а идеал врача – стать инженером тела».[2,27]

Между тем, проповедуя внутри медицинского сообщества антипсихологические установки, любой практикующий и вдумчивый врач не способен игнорировать психогенные факторы заболевания. Ибо он не раз наблюдал больных, которые годами безуспешно лечатся у врачей самых различных специальностей, кроме психиатров и психотерапевтов, нередко переходя от одного специалиста к другому с неизменно нулевым результатом.

Считают, что частота психосоматических расстройств колеблется среди населения от 15 до …50%(!).[18,295;3] Что ж, в свете сказанного, популярность знахарей и других «народных целителей» вполне объяснима. Поэтому, квалифицированный врач, назначая препараты и, тем более, курс лечения, всегда учитывает т.н. «личностный», т.е., по сути, психологический профиль пациента; в том числе, образ жизни, стрессовые и травматические стимулы, связанные с его работой, бытом, межличностными отношениями, характером, жизненными ценностями, включая отношение к собственному здоровью (возможно, памятуя пословицу «что русскому здорово, то немцу – смерть»). Однако просто «учитывать» внетелесные факторы заболевания для излечения больного, все-таки, недостаточно.

Весьма симптоматично, что заслуга научного изучения психологии личности, роли психических факторов в развитии соматических болезней и создание соответствующей психотерапии принадлежит именно соматическому специалисту – австрийскому невропатологу Зигмунду Фрейду (1856-1939). В 80-х гг. XIX века он активно изучал гистологию и нейрофизиологию: органические ткани и нервную систему в Главном Венском Госпитале, также работал в психиатрической клинике под руководством Т. Мейнерта (1833-1892) – выдающегося невропатолога и анатома в области мозга. По мнению тогдашних корифеев физиологии, «жизненные функции», т.е. психика – это всего-навсего обмен энергией между живой и неживой материи. А поскольку субстрат нервной системы представителей высших и низших форм жизни одинаков, следовательно, по их мнению, психика человека и лягушки отличаются лишь уровнем сложности.

В 1885 г. Фрейд проходит обучение в Париже, у всемирно знаменитого невролога Жана Мартена Шарко (1825-1893, директора клиники нервных болезней. Шарко демонстрировал студентам своих пациентов с истерическим параличом, имевшим совершенно четкую локализацию (в отличие от паралича, причиненного, например, инсультом). В этом случае, явно отсутствовала причинная связь парализации части тела вследствие нарушения какой-либо органики; тем более, что Шарко вызывал, а также прекращал истерические симптомы с помощью гипноза. Кроме того, он отрицал традиционное для медицины мнение о женской природе истерии. Возникало впечатление, истерия «игнорирует» анатомию и оказывается скорее нарушением функции, а не структуры. Но в результате чего? - размышлял Фрейд. Не является ли истерия следствием каких-либо патогенных идей или представлений? Впрочем, Шарко не разделял постановку Фрейдом психологических вопросов, а искал ответы в сфере сугубо органических причин.

Вернувшись в Вену, Фрейд начинает лечение собственных истерических пациентов с помощью гипноза, сотрудничая со своим коллегой Йозефом Брейером. Более того, в написанной в соавторстве с ним книгой «Исследование истерии» (1895) была предложена концепция травматических воспоминаний истерического пациента, которые сохраняются в его памяти виде активной бессознательной силы. Для изгнания из сознания болезненных воспоминаний используется защитный психический механизм «вытеснения», блокирующий их эмоционально-аффективную энергию. В свою очередь, ущемленный этим аффект «конвертируется» в соматические симптомы истерии. И Фрейд начинает искать иные, не гипнотические (они дают временное улучшение) методы раскрытия вытесненного и освобождению от него, работы с сопротивлением (актуализации неприятных воспоминаний) пациента, исследовать проявления бессознательного в обыденной жизни, сновидениях, создает принципиальное новое учение о психической жизни личности и её динамике (Эго, Супер-Эго, Ид/Оно) (1), что получило название «психоанализа».

В последующее столетие распространения психоанализа учение Фрейда существенно дополнили идеи и концепции – о тесно связанных с соматикой - ранних периодах развития личности, последующего значения в ней «архаического» ядра (2), регрессии (3) к нему, телесно-энергетической характерологии (4), приобретаемых в ходе жизни аффективно-значимых (5), а, следовательно, влияющих на процессы соматоморфоза.

Психические травмы и типы личности в психосоматозе
Современная психосоматология выделяет, по - преимуществу, две группы психосоматических расстройств: психосоматические и психореактивные состояния. [18,296] В ряду обстоятельств последнего времени, на первом месте стоят эмоциональные факторы возникновения сердечнососудистых заболеваний, а именно, нарушения сердечной деятельности (тахикардия и аритмия), гипертоническая болезнь, обмороки (истерического и ваго-вазального типов), психогенные головные боли и мигрени; а наряду с ними, получившие в нашей стране быстрое и массовое распространение аддитивные (зависимостные) расстройства, основными причинами которых принято считать психотравмирующие ситуации в сочетании с личностными особенностями пациентов; в связи с чем, актуальны давние психоаналитические представления о травме.

Такие ситуации - с их интенсивными угрозами витального характера, например, утраты объектов любви, покинутости, самоотчуждения, серьезных телесных повреждений, голода, страхами смерти и т.п., развивают в личности (и обществе), как писал об этом в одной из своих ранних работ З.Фрейд, «непереносимые представления» (intolerable ideas)[19] и даже измененные состояния сознания. Именно тогда «фобические переживания захватывают человека целиком, и критика … может подавляться полностью и сопровождаться вегетативными проявлениями, фобии могут касаться всего, с чем связана жизнь человека» (курсив мой –А.К.)[15] Возникающий при этом фон постоянно ожидаемых тревог и провоцирует психические травмы (которые могут быть инициированы отнюдь не только переживанием внезапной угрозы, например, военной или терактом, но также кумулятивным накоплением последствий дистрессов); часто люди длительное время пребывают в состоянии базально-угрожающей им неопределенности. В результате чего, внутренние - острые и хронические – конфликты приводят к сдвигу психической энергии по направлению к соматической симптоматике (соматизации). Так, не подлежит сомнению тесная связь тревоги и гнева с сердечной деятельностью. Невозможность самореализации и вынужденная сдержанность враждебных чувств достаточно часто является причиной хронического повышения кровяного давления вплоть до гипертонических кризов. Психоактивные вещества (алкоголь, наркотики, иные токсиканты), в свою очередь, представляют собой попытку немедленного снятия психоэмоционального напряжения.

Среди личностных особенностей пациентов, предрасполагающих к возникновению конкретного психосоматического заболевания, выделяют такие типы как весьма распространенная т.н. «коронарная личность» (нетерпеливая, агрессивная, беспокойная, ориентированная на успех и сдержанная при внешних проявлениях эмоций), а также «язвенная», «артрическая» и иные типы характерологически - профильных – с точки зрения психосоматической чувствительности - личностей; что имеет соответствия одному из психоаналитических подходов («специфического конфликта»).

Психоаналитическая версия психосоматических заболеваний

Регрессия к нарциссической стадии

Для большинства психоаналитиков – наличие психосоматических симптомов - свидетельство регрессии Эго (и Оно) к доэдипальным фазам (6) эволюции личности, период её наименьшей способности к рефлексии и контролю эмоций, доминирующей роли наглядно - практического и действенного склада мышления и сравнительной бедности объектных отношений (7); иначе говоря, движении вспять – «от Эдипа к Нарциссу», более того, к архаической форме нарциссических переживаний (8). А именно, вплоть до того, что взрослый, достаточно зрелый человек может вернуться к младенческой привычке сосать палец, грызть ногти, у него могут возникать спонтанные нарушения мочеиспускания, неожиданно (для него самого) актуализируются давно забытые – острые, аффективно-телесные - переживания раннего детства (обиды, запахи, звуки, образы, боли и т.п.).

Таково возвращение личности к т.н. «нарциссической» стадии (9), исходной точке развития, когда вектор либидо первоначально направлен (в т.ч., с помощью родителей/родительских фигур) потребности исключительно самого младенца, что непосредственно влияет на самопринятие/непринятие им себя и любовь/нелюбовь к себе и лежит в основе психического здоровья человека; затем – согласно этому первичному (совершенному или неудачному) паттерну переносится на - внешние - объекты близких или иных людей, а также предметы, действия, формируя сеть межличностных привязанностей и социальных контактов.

Согласно взглядам психоаналитиков постфрейдовского поколения – школы Х. Когута, регрессия к нарциссической фазе означает возвращение к её «ядерной сердцевине» (nuclear core; H.Kohut) иначе говоря, Самости (Self) (10), с первых дней существования обусловленной не просто родительской опекой, но искренним признанием (и восхищением) с последующим приобретением воодушевляющих личность идеалов и перспектив. Со временем, Самость становится субъектной инстанцией личности, ответственной за построение жизненных планов и трансценденцию смыслов существования и, следовательно, присутствующая в континууме хронотопа (11), духовно-практических измерениях, т.е., образа (кто я, наличен ли я вообще – уровень принятия себя), концепта (где я, в чем пребываю; структурно-пространственные аспекты моего бытия) и самооценки (во имя чего, зачем я был, есть и буду – бытие во времени). Что, в случае деструкции Самости (по причине психических травм), приводит к коммуникативно-вербальному коллапсу личности, которой теперь становится «не с кем», «не о чем» и, главное, «не для чего» разговаривать, а далее - воображать, мечтать (а в худшей перспективе даже – ни к чему – жить).

Вторичный нарциссизм, «нарциссические катастрофы» и соматические последствия
В нашем случае, подчеркнем, речь идет о «вторичном нарциссизме» , явившимся результатом разрыва приобретенных связей, того, что постфрейдовском психоанализе именуется «четырьмя крайними опасностями» (four great dangers) личности [22]: потеря объектов (привязанности и др.), потеря любви, кастрация (в значении вынужденного ограничения или отказа от реализации гендерных и пр. функций индивида) (12) и дезинтеграции Эго как неспособности личности регулировать и координировать внутрипсихические и внешние для психики отношения. Результатом чего является «нарциссические катастрофы» («narcissistic catastrophes») в виде распада чувства необходимой целостности и гармонии психики, нежелания о себе заботиться («быть хозяином в своем доме») и, как соматических следствия, ослабление потребности самосохранения, снижения эротических и генитальных влечений[22]. В качестве примера субъективных переживаний таких состояний приведем, весьма выразительные с точки зрения обсуждаемых вопросов, поэтические тексты.

ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ
Владислав Ходасевич
Nel mezzo del cammin di nostra vita
На середине пути нашей жизни (итал.)

Я, я, я! Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
танцевавший на дачных балах,-
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть,-
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем - так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины - к причине,
А глядишь - заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Вергилия нет за плечами,-
Только есть одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.

ВОЙ ОДИНОКОГО ВОЛКА
бардовская песня, приписывается Владимиру Корецкому

А мне бы узнать, с чего начать
Часы по вискам - стучат, стучат,
И кажется мне, что вокруг меня,
Не люди, а звери.

И каждую ночь,-больные сны,
Все время зима, и нет весны,
И нет никого, по кому бы скучать
И некому верить.

А что весь мир - сплошной вертеп,
Отчетливо понял я лишь теперь,
А раньше - где правда была, где ложь,
Не мог разобраться.
А мне пройти хоть сто дорог,
И, ежели есть на свете бог,
Хотелось бы мне самому
До этого бога добраться.

И вот я спросил, ты что натворил,
Когда я родился, ну где же ты был,
Куда ты смотрел, пока я взрослел,
Почему не вмешался?
А мне говорят, - что бога нет,
Во всем виноват мой пьяный бред,
И, что на семь бед - один ответ
остался...

В обоих случаях, перед нами проблемный, трудно уловимый для субъекта образ его собственного «Я» (Самости, Self), не только не фигуративный, но даже не актантный (представляющий чистую сущность): «и своих же следов не найти…» и даже точки отсчета: «а мне узнать, с чего начать». В текстах отсутствует собеседник, объект («Другой») : «и Вергилия (т.е. проводника) (13) нет за плечами»/ «и нет никого, по кому бы скучать и некому верить». Острое чувство одиночества и отсутствие перспективы: («только есть одиночество – в раме говорящего правду стекла»/ «часы по вискам стучат, стучат» ( а не показывают время)), кастрационные страхи («и кажется мне, что вокруг не люди, а звери»), базальные тревоги («целый мир – сплошной вертеп») и даже элементы бредовых состояний: «и каждую ночь – больные сны…во всем виноват мой пьяный бред»». Кстати сказать, современный американский психолог Д.Пеннебейкер обратил внимание на устойчивую связь между интенсивным употреблением личных местоимений, именуемым в просторечии «яканьем» и склонностью к самоубийству.[12]

Полагаем, что данные состояния имеют сходство с «параноидно-шизоидной позицией» (М. Кляйн) (14), но в большей степени указывают на «негативный нарциссизм» с присущей ему моральной и физической ипохондрией и меланхолией (Абрахам К.).[1] Н. Мак-Вильямс обращает внимание на характерные для нарциссических пациентов ощущения «субъективной пустоты» [13], от себя добавим, жажды, нередко требующей неумолимого «насыщения» и/или «поглощения» чем-либо более сильным и значимым, чем пациент является: алкоголем, наркотиками, другими психоактивными веществами или объектными связями покровительства (подчинением; в т.ч.идеям, представлениям. Собственно здесь и наступает момент «психосоматической истины», когда оторванная от прежних объектов приложения, едва ли не вся, не забудем, аффективная (!) сила «разросшегося либидо» (15) (Фрейд), а также агрессии - катектируется (16) либо - в символический («специфический») значимый орган (ткань, систему органов, обмен веществ и т.д.), либо в другое конкретно наиболее уязвимое, в т.ч., на генетическом, клеточном, молекулярном уровне -звено тела.[18] Все прежние – биографически приобретенные личностью «шрамы» (Фрейд), т.е. стрессы, обиды, травмы, разочарования и т.п., равно как аффективно-позитивные, - презентации актуализируются – и симбиотически (ибо, по сути, речь идет о гиперкатексисе) сцепляются с сомой.

Полагают, что на этом же построен механизм стигматизации, основанной на интроективной идентификации – энергетически-аффективного «вбирания вовнутрь» и приобретения - соматических, даже болезненных признаков какого-то реального или воображаемого объекта. (17)

Психосоматика и речь
Таким образом, личность «проваливается» на досимволический, несловесный уровень бытия; его главным, если не единственным собеседником («другим»), становится – собственное тело. И, что является одной из наиболее существенных для психотерапевта проблем, человек в данном состоянии неспособен словесно определить и описать собственные эмоции, отделить их от телесных ощущений, а также найти своим переживаниям аналоги в виде символов, иносказаний (метафор и др.тропов); он, согласно термину П.Сифнеоса, алекситимичен. (18) Психическая жизнь психосоматического больного сосредотачивается ( в зависимости от уровня нарушений) все более на внешних, утилитарно-конкретных обстоятельствах заболевания (да и жизни вообще, приобретая ипохондрический оттенок). Если нормальное развитие ребенка идет от телесности к её управлению через психику («десоматизация»), то, в данном случае, происходит обратное – определенное возвращение к телу («ресоматизация»). (19) И тело, таким образом, выступает в качестве замещающего объекта внетелесных интересов и потребностей, в т.ч., межличностных отношений; а также становится само исключительным объектом удовольствия и/или неприязни и самонаказания; и, наконец, приобретает дискурсивный статус выражения и речи.[14] В таком случае, органична (в прямом смысле слова) вербальная регрессия к ранней – телесно-сигнальной коммуникации с архаическими элементами семиозиса, [18] «пустыми», по Ж.Лакану, словами или просто звуковому символизму («мычанью», угуканью; т.е., практически, к соматизированному «первоязыку») с депрессивной интонацией, впрочем, хорошо понятному самому психосоматическому пациенту.

В этой связи, именно вербализация является одной из существенных проблем организации процесса психотерапии - психотерапевтического сеттинга [9,10,11] психосоматических пациентов, который составляет предмет отдельного обсуждения.

КОММЕНТАРИИ

1.Психические инстанции личности согласно структурной топографии личности по З.Фрейду: Ид/Оно – бессознательное, следующее «принципу удовольствия»; Эго – функция координации и регуляции психических процессов внутри психики и в её связях с внешним миром, воплощает «принцип реальности»; Супер-Эго – моральные установки и нормы.
2. Архаические компоненты личности (реакции, восприятия, действия)относятся к младенческому возрасту.
3. Регрессия – возвращение к более раннему состоянию личности, её инфантильным предтечам.
4. Телесно-энергетические подходы (В. Райх, А. Лоуэн) основаны на идеях функциональной связи между телом и психикой, представлениях о «биоэнергии» как виде жизненной энергии, обеспечивающей существование человека в норме и патологии.
5. Аффект – кратковременное нервно-психическое возбуждение, как правило, сигнализирующее об угрозе психике/организму.
6. Доэдипальные (доэдиповы) фазы развития человека – оральная, анальная, фаллическая, связанные с концентрацией психической жизни на соответствующих зонах тела. Эдипальная фаза (Эдипов комплекс) – период конкурентных отношений ребенка по отношению к родителям, приобретение им соответствующих его полу психологических характеристик, инициативности и др. «взрослых» качеств; женский аналог этого комплекса – т.н. «комплекс Электры».
7. Объект – то, на что направлены действия и/или желания индивида; а также то, с чем себя человек соотносит (вещи, символы, представления).
8. Нарциссические переживания – эмоции, чувства, направленные на собственное «Я» (в широком смысле слова – на всё, связанное личностью с самим собой).
9. По З.Фрейду, самый ранний период в развитии индивида, занятой исключительно своими потребностями (преимущественно, телесными); предшествует «анаКлитическому» (выделено мною – А.К.), когда личность способна опереться на других.
10.Самость (Self) – субъектный аспект личности.
11. Хронотоп, по М.М.Бахтину, пространственно-временной континуум (целостность), определяющий единство литературного произведения, а в нашем случае, человеческой психики - в её отношении к реальной действительности, «ворота» вступления в сферу смыслов.
12. Кастрация (кастрационная тревога, кастрационный комплекс) – в психоаналитическом понимании – связанное с комплексом Эдипа (Электры) переживание утраты половой роли.
13. В стихотворении использованы мотивы А.Данте («Божественная комедия»).
14. «Параноидно-шизоидная позиция» - категория, введенная М.Кляйн (Клейн), и объясняющая попытку младенца справиться с инстинктом смерти путем расщепления собственного Эго и объект-представлений на «хорошие» и «плохие» части, проекции своих страхов вовне и чувства, что его (индивида) самого преследуют.
15. Либидо – по З.Фрейду, аффективная энергия эротических/сексуальных, а также в более абстрактном понимании – психическая энергия, направленная как на себя (Я-либидо), так и на объекты (объект-либидо).
16. Катектирование – от слова катексис (в учении З.Фрейда) – «энергетический заряд», квант психической/психосексуальной энергии.
17. В этой связи, заслуживает внимания беллетристическая версия Стендаля о «кристаллизации» любовного чувства (Стендаль. О любви).
18. Термин «алекситимия» (от греч. a — отрицание, греч. lexis — слово, греч. thymos — чувство, буквально «без слов для чувств») предложен в 1973 г.Питером Сифнеосом (Peter Sifneos).
19. О теории де- и ресоматизации Шура (Schur, 1974), а также близкой ей моделью отказа от веры в будущее Энгеля и Шмале (Engel, Schmale, 1967), концепциями потери объекта Фрайбергера (Freyberger, 1976), двухфазной защиты, или двухфазного вытеснения, Митчерлиха (Mitscherlich, 1956).

ЛИТЕРАТУРА

1. Абрахам К.Психоаналитические исследования становления характера.Ижевск.1997.
2. Александер Ф. Психосоматическая медицина. Принципы и применение. М:Геррус,2000.
3. Психоаналитические термины и понятия. Словарь. Под редакцией Барнесса Э.Мура и Бернарда Д.Файна. М.: Независимая фирма «Класс».2000. Cтатья «Психосоматические состояния» (Psychosomatic conditions).
4. Бахтин М.М.. Вопросы литературы и эстетики. М.;1976.
5. Брил А.Лекции по психоаналитической психиатрии. Екатеринбург. Деловая книга.1998.
6.Бройтигам В., Кристиан П., Рад М. "Психосоматическая медицина", /Пер. с нем.; М.: ГЭОТАР Медицина, 1999 г.
7. Волман Т., Томпсон Т.Л. Психоаналитический подход к психосоматической границе.//Журнал практической психологии и психоанализа. Ежеквартальный научно-практический журнал электронных публикаций. Основан в 2000 г. Институтом практической психологиии психоанализа #3 сентябрь 2003 г. (T.Wolman & T.Thompson. (1996). The Psychoanalytic Approach to the Psychosomatic Interference. // (Ed.by E.Nersessian & R.Kopff). Textbook of Psychoanalysis. American Psychoanalytic Press, Inc.).
8. Зайченко А.А.Гамлет и алекситимия: язык психики и язык сомы//Межвузовский сборник научных работ «Становление детской речи».-Вып.3.-Саратов: Изд-во СГПИ.1996.
9. Кантор А. Вербализация в психоанализе // XIV съезд психиатров России.15-18 ноября 2005 г. (Материалы съезда).М.;2005.
10. Он же. О некоторых клинических понятиях психоанализа. //Психоаналитический Вестник.Вып.№11.М.;2003.
11. Он же. Психическая травма в России – из опыта психодинамической терапии.//"Зигмунд Фрейд - основатель новой научной парадигмы: психоанализ в теории и практике".Материалы Международной конференции.Т.2.М.;2006.
12. Лосев Лев. Джеймс Пеннебейкер о «поэтическом безумии».// www.voanews.com/russian/archive/2002-02/a-2002-02-13-1-1.cfm?renderforprint=1&pageid=84326
13. Мак-Вильямс Н.Психоаналитическая диагностика. Понимание структуры личности в клиническом процессе. М: Независимая фирма «Класс».1998.
14. Мерло-Понти М.Тело как выражение и речь.// Мерло-Понти М. Око и дух.М.:Искусство.1992.
15. Павлов. И.С. Психотерапия в практике. М.;2004.
16. Фенихель О.Психоаналитическая теория неврозов. СПб. Академический проект. 2004.
17. Шишкин С.Л. Предисловие к русскому изданию.// Александер Ф. Психосоматическая медицина. Принципы и применение. М:Геррус,2000.
18. Шувалов А.В.Психиатрия, наркология, сексопатология. Новая классификация МКБ-10.Справочник практического врача. Гл.13.Психосоматические расстройства. М.: Советский спорт.2001.
19. Freud. S. The Neuro-Psychoses of Defense (1894).Standard Edition. Vol.3, London. 1962.
20. Glover, E. Psychoanalysis. London. Staples Press.1949.
21. Strean H.S. Essentials of Psychoanalysis. New York. BRUNNER/MAZEL Publishers.1994. Ch.2.Modifiers of Freud's Personality Theory;Ch.3.A Psychoanalytical Perspective on Psychopathology.
22. Waelder R. Basic Theory of Psychoanalysis. New York. International University Press.Inc.1960

СОЗНАНИЕ И ПСИХИЧЕСКАЯ ТРАВМА КАК ПРОБЛЕМА ПРОЕКТА «ПОСТЧЕЛОВЕКА». Опыт размышления.
Психика, сознание и перспективы трансгуманистического проекта.
Ожидание «времени X», точки сингулярности, а также другие определения возможной антропологической, не исключая прочих (связанной с человеком,например, экологической) катастроф (1) выглядит вполне реалистично в свете трансформаций (обще) человеческой психики последнего столетия и, прежде всего, состояний сознания. В данном случае, я имею в виду слова литературного героя – профессора Преображенского из (увы) далеко не фантастической повести М.Булгакова «Собачье сердце»: «Разруха … в головах».

Таким образом, с нашей точки зрения, первый вопрос для нынешнего трансгуманистического проекта «постчеловека» должен быть связан с рефлексией на психотравматические аспекты природы современного человека – с целью их терапирования. Другой - имеет отношение к моделированию и воспроизводству сознания на иных – небелковых – основаниях, а стало быть, требует понимания структуры, границ и потенций сознания как главного, по сути, атрибутивного качества существа, именуемого homo sapiens sapiens (т.е. дважды сапиентального, в отличие от неандертальца). Хотя, последний вопрос, наверное, наиболее важен. Ибо рациональное понимание природы человеческой психики – подобно (пусть сложнейшей,но) машины, которую можно, практически, безгранично (?) модифицировать, идущее из эпохи Просвещения и лежащее в основе тоталитарных (коммунистического и фашистског) проектов оказалось несостоятельным. И это очень мягко говоря, чуть ли не забывая о чудовищных разрушениях культуры и психики…Открытия, сделанные в области глубинной психологии, прежде всего, психоанализа З. Фрейда и его последователей и параллельно философскими школами «философии жизни», некантианства, феноменологии Э. Гуссерля, экзистенциализма Ж.- П.Сартра создали значительную перспективу для подобного рода исследований. А в наши дни – представителями направления аналитической философии; в первую очередь, работами профессора Д. Дубровского.

В данной статье представлены заметки по упомянутым вопросам.

Проблема. Категория сознания используется в психотерапии в общем смысле как мера нормальности и состоятельности психики. Именно реабилитация (восстановление) сознательной способности пациента к отображению и пониманию собственных проблем, взаимодействия с психотерапевтом, ответственности за себя самого, пребывания в актуальном – здесь и сейчас – «хронотопе» (пространственно-временных «воротах» смысла по А. Ухтомскому - М. Бахтину) (2).Другими слова, «расширение» сознания» является сутью психотерапевтического процесса. Вместе с тем, категория сознания, как правило, присутствует в нем имплицитно, «по умолчанию», реально опираясь на достаточно разноречивые психологические версии сознания.

Другой – также весьма насущный - не только для психотерапии , но всего общества и культуры - феномен наших дней (если не сказать – эксцесс или, как сейчас говорят, action недавно прошедшего, а также наступившего столетия), а, главное, составляющий оппозицию сознательному бытию человечества – психическая травма. Революции, мировые и локальные войны, Холокост и Гулаг, длительные конфликты, террористические акты, техногенные катастрофы, миллионные человеческие жертвы дают все основания говорить о глубинных (т.е. травматических) поражениях психики индивида и целых групп населения, подрывающих способность человека быть реалистически-сознательным. И, в свою очередь, привело к широкому распространению деструктивных форм поведения (социальное и моральное отчуждение, аномии – суицид, насилие, разного рода аддикции) и мышления, в т.ч., неадекватных представлений о мире (иллюзий, фантазий, утопий и т.п.); и, по сути, к значительным трансформациям homo sapiens sapiens. Между тем, данная область нарушений, как правило, понимается в практике исцеления как частное психическое расстройство, т.е. сугубо медикалистски.

Таким образом, имеется практическая необходимость в создании базовой модели понимания этой существенной оппозиции современности.

Этимология. Вряд ли случайным является двойная этимология греческого слова ««τραμα", сочетающая значения «сквозного физического проникновения» и «фантастического мечтания», позднее перешедшего в коннотацию психических последствий травмы (отсюда латинское и немецкое по-латыни, и по-немецки, traum – сновидение, как и английское dream и drama) (наблюдение петербургского психоаналитика Э.Краймера) (3).

Характерна и «сквозная» - разноязыкая -этимология слова и термина «сознание».Так, в европейских языках: сonsciousness (англ.), conciencia (исп.), conoscenza (ит.), conscience (фр.) присутствует латинский прототип conscientia, состоящий из корневой основы scientia (знание,сведение) и приставки con, имеющей значение сочетания; т.е. сознание в них также понимается как связь со знанием. Немецкое Bewußtsein аналогично по своей структуре, соединяя корень wußt (старонемецкое слово знание) с приставкой вe.Таким образом, носитель со-знания есть причастный знанию, соединенный со знанием и, следовательно, могущий быть само-сознательным, а также в силу данного обстоятельства и само-стоятельным, т.е. отделенным от других и другого, независимым существом.

Эволюционная и функциональная роль психической травмы для сознания. Несомненна эволюционная связь психической травмы и сознания. В научных концепциях происхождения человека и сознания указание на роль в процессе выживания человека в новой среде (что само по себе травматично, поскольку генетически заданные инстинкты уже не могли обеспечить его существование) – не просто приобретаемых им новых знаний и навыков, но зачатков вынужденной самодеятельности, неизвестной животному миру (производство орудий труда, элементарных моральных норм и т.д.) – давно является общим местом. И, наконец, рождение ребенка есть – сама по себе травма (рождения)(4), компенсируемая в процессе роста разного рода знаниями и умениями, т.е.собственно сознанием.

Факт связи сознания и травмы представлен и в религиозно-мифологической традицией (например, в Библии). Прародитель человечества Адам благодаря знанию о добре и зле (приобретенном в результате грехопадения) почувствовал стыд за свою наготу и, тем самым, собственную инаковость; за что был изгнан Богом из весьма комфортного местопребывания – райского сада на землю, обречен на ответственность, тяжкий труд и смертность; что, по характеру наказания, равносильно психической (и не только психической) травме. Таким образом, травматичность, как экзистенциальный ужас возможного невыживания также латентно присутствует и практически всегда сопровождает сознание , создавая почву для самотравмирования (что в психоанализе называется «влечением к смерти») (5).

Двухсторонний характер этих отношений также отмечен в данной традиции; с одной стороны, о важности и необходимости знаний : «…Господь дает мудрость, когда мудрость войдет в сердце твое, и знание будет приятно душе твоей, тогда рассудительность будет оберегать тебя, разум будет охранять тебя» (Книга Притчей Соломоновых, 2:6,10,11); с другой - о связи знаний и страха, депрессивных состояний и даже психосоматических проявлений («Начало мудрости – страх Господень» (Там же, 1:7), «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Екклезиаст, 1:18), «Слова мудрых как иглы, как вбитые гвозди» (Там же, 12:11).

Сознание как субъектность. Так или иначе, сопричастность знанию делает личность сознательной, способной быть знающей, а потому разумной и самодеятельной, способной быть субъектом, агентом собственного бытия. Последнее обстоятельство вынужденно побуждает субъекта к интенциональности, направленности и предпочтениям к отбору и выбору, а также к избеганию. И, кроме того, обязывает ориентироваться в наличных, текущих (изменяющихся, а не инстинктивно-традиционных) обстоятельствах пространства и времени.

Будучи субъектом, человек вынужден стать центром организации самого себя и окружения. Философы и психологи именуют это качество субъекта - Я или Self (Самость) и указывают на его амбитендентность. То есть, бинарность и двоичность Я по своей основе (6), всегда предполагающей, кроме себя, наличие «другого» «Другим» становится - иной человек, окружающая среда, а также отраженные в собственной психике знания (представления) о самом себе (рефлексия, интроспекция) и т.д. Иначе говоря, субъектность всегда с кем-то (или чем-то) взаимодействует, обменивается чем-либо, что-либо отдает и что-то присваивает, являясь диалогическим центром сознания; эта бинарность Самости также определяет базовую неравновесность и подвижность субъекта, его креативность, впрочем, одновременно и слишком далекий уход от реальности, в невроз, психопатию, пограничное состояние и даже психоз. В наиболее разработанной в психологии – психоаналитической концепции Самости (Self) – она иногда представляется как личностное ядро в форме арки (дуги), опирающейся, с одной стороны, на полюс признания (признанного) Я, с другой – на ведущие идеалы Я; внутри арки – созданные напряжением между полюсами наличного и будущего таланты и умения (7).

Работа сознания (субъекта, Самости) предполагает наличие «механизмов», «аппаратов» или просто «факторов» собственной реализации. Согласно Д. Дубровскому (8), к ним относятся, во-первых, функция гнозиса, познания (исследования, анализа, интерпретации, тестирования – как внешней, так и внутренней реальности, а также защиты от нее - при помощи мышления и воображения: кодирования и моделирования реальностей в виде знаков и кодов: чувственных образов, логически «очищенных» понятий в целях сознания), именуемая в общей психологии когнитивной установкой, в психоанализе Эго, действующего на основе т.н. «принципа реальности». Во-вторых, функция ценности, мотива (эмотивная установка), определяющая значимость предмета взаимодействия и исследования; внутренне связанная как с наработанными Эго в ходе развития необходимыми принципами и целями (психоаналитическое Супер-Эго), так и с бессознательными потребностями, влечениями (инстинктом самосохранения, приемом пищи, эротическими и агрессивными импульсами; т.н. «принципом удовольствия» психоаналитического Ид); функция, в наибольшей степени связанная с эмоциями и переживаниями. И, наконец, третья опорная инстанция субъекта – прагматическая, связанная с действенной реализацией задач субъекта, в большей степени относящаяся психическим функциям восприятия и ощущения, сенсомоторному аппарату психики, различными формами поведения.

В результате действия перечисленных факторов (или «механизмов») активности сознания (субъекта), субъект приобретает некий багаж своего знания или его со-держание, включающее знания, приобретенные из жизненного опыта – воспитания, обучения, труда, межличностных отношений, схем поведения, мышления, желаний, чувствований, в т.ч., страхов, тревог, болезней и пр., травматических фиксаций; закодированных в знаках, текстах,паттернах действий, представлений, идей, фантазий и пр. нарративов, составляющих некий информативный и смысловой универсум психики и сознания, называемых также в психологических науках «конструктами», в антропологии «картиной мира» (worldview;включая представления о самом субъекте, например, концепт Я, образ Я и т.п.), в феноменологии «жизненным миром» (lebenswelt, life-world). Многие из артефактов этих конструктов/картин присутствуют в психике скрытно от сознания, иные – сознания не хочет знать и защищается от них, подавляя и вытесняя их в бессознательное. В любом случае, артефакты психики в их сознательных или бессознательных элементах представления и понимания мира и себя, защит от угроз существенно важны для управляющего психикой субъекта, постоянно отвечающего на вызовы внешней и внутренней реальности.

Последствия психической травмы для сознания.
Событие психической травмы сопровождается физическим и духовным потрясением, реактивным (психогенным) возбуждением, равно оцепенением, окаменением, потерей самовыражения и пр. атрибутами измененного состояния сознания. Психика человека, в определенной степени, переживает переломные состояния, напоминающие т.н. «лиминальную» (пороговую) стадию ритуальных действий (9). Человек как бы выходит за пределы реального, протекающего в настоящем хронотопа, хотя его сознание не исчезает (исключая клинико-хронические психозы), но, в значительной мере, сужается, «уступая» место посттравматическим новообразованиям.

Данный этап инициирует нарушение амбитендентности сознания, его интенциальности и динамики. Самость сознания теряет свое «другое» Я - в качестве прежнего окружающего мира; и человек не узнает ни себя, ни других, ему не с кем и не о чем говорить, поскольку произошло нечто ранее невиданное, для чего еще нет соответствующего языка, знания и даже чувств; здесь закладываются основы эмоционально-языковой алекситимии (10). За этим стоят фундаментальные проблемы нарушений кодовых специфики сознания, требующей специального рассмотрения (11).

Последнее обстоятельство укореняет в психике пострадавшего «непереносимые представления» (12) и формирует представления с витальными угрозами, приобретающими обсессивный характер - в форме посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) (13).

То, что происходит, именуется в психоаналитической психотерапии «вторичным нарциссизмом», явившимся результатом разрыва приобретенных связей или «четырех крайних опасностей» (four great dangers) личности(14): потеря объектов (привязанности и др.), потеря любви, кастрация (в значении вынужденного ограничения или отказа от реализации гендерных и пр. функций индивида) (15) и дезинтеграции Эго как неспособности личности регулировать и координировать внутрипсихические и внешние для психики отношения. Результатом чего является «нарциссические катастрофы» («narcissistic catastrophes») в виде распада чувства необходимой целостности и гармонии психики, нежелания о себе заботиться («быть хозяином в своем доме»), ослабление потребности самосохранения. В такой ситуации «фобические переживания захватывают человека целиком, и критика … может подавляться полностью и сопровождаться вегетативными проявлениями, фобии могут касаться всего, с чем связана жизнь человека».(16) Возникающий при этом фон постоянно ожидаемых тревог и провоцирует психические травмы (которые могут быть инициированы отнюдь не только переживанием внезапной угрозы, например, военной или терактом, но также кумулятивным накоплением последствий дистрессов); часто люди длительное время пребывают в состоянии базально-угрожающей им неопределенности. Более того, личность нередко «проваливается» на досимволический, несловесный уровень бытия; его главным, если не единственным собеседником («другим»), становится – собственное тело, из которого человек стремится извлечь утешение, нередко в виде использования психоактивных веществ (алкоголь,наркотики и др.). В целом, нарушается устойчивость и связность психических функций, в этом смысле говорят о расщеплении психики. Картина мира насыщается переживаниями «катастрофы» и «спасения», провоцирует архаизацию психики, регрессию к психологическому прошлому (не только в компенсаторных целях). Мало того, травматическая ситуация одновременно актуализирует, в т.ч., порой (кажется) давно вытесненные фиксации прежних психических стрессов и расстройств («оживают» забытые раны) и, тем самым, включает их в события наличной психотравмы. И, что исключительно характерно, помимо обострения текущих переживаний, происходит также генерализация анамнестических - болезненно-значимых - состояний индивида, обуславливающих его новое личностное качество; что, в случае массовых потрясений, возобновляет исторические «шрамы» общества в целом (что было не раз использовано в манипулятивных целях; в т.ч., Гитлером, Муссолини, Сталиным, Милошевичем и др. диктаторами и политическими демагогами).

Этим, на наш взгляд, объясняются, казалось бы, неожиданно быстрые, но в дальнейшем стойкие трансформации как отдельной, травмированной личности, так и культуры вследствие переворотов, революций и т.п.; порой кардинально и надолго изменяющих ход истории и транслирующих события травмы последующим поколениям.

Особую роль в перестройке индивидов, помимо влечения к психоактивным веществам и другим соматическим нарушениям, играют психосоматические корреляты травмы, связанные (может быть, в первую очередь) с нейродинамикой мозга. Так, референтность посттравматических представлений приобретает – в результате расщепления соответствующие – «вертикальные» (неокортексные, лимбические, архипалеокортексные), а также и «горизонтальные» (билатеральные) характеристики. В травматических вертикально-ориентированных фантазмах нередко «оживает» то архаическая агрессивность рептильно - эволюционного наследия, то «прорастает» некая высшая платоническая духовность и альтруистическая жертвенность. А горизонтально-ориентированное расщепление манифестирует либо «левополушарные», отчужденные схемы мироздания, либо «правополушарные», аффективно окрашенные образы «слияния» и «растворения» в самом себе и окружающем мире.

Таким образом, последствия психической травмы связаны с реконструкцией содержания сознания, далее являясь постоянным (в т.ч., и бессознательным) фактором когнитивных и поведенческих действий субъекта, нередко порождая кардинальные изменения личности, а также групповых образований.

В целом же, полагаем, что представленная выше версия философско- (психо)антропологической интерпретации сознания и его травматической динамики описывает проблемы, значимые для трансгуманистических проектов. Крайне коротко повторим их в виде вопросительных тезисов.

1.Каким образом возможно воспроизведение или замена эволюционной роли психотравмы в кибернетической версии сознания?

2. Каковы принципы моделирования (и, тем более, воспроизводства) трансцендентной функции сознания (также нередко обусловленной травматической ситуацией)?

3.Как будет решаться вопрос о кодовых функциях сознания, ответственных за его (сознания) внутри и межсистемные связи?

КОММЕНТАРИИ
1 См.статьи Д.И.Дубровского,В.С.Степина,Е.Г.Гребенщикова и др. в книге «Глобальное будущее 2045.Конвергентные технологии (НБИКС) и трансгуманистическая эволюция).Под ред.проф.Д.И.Дубровского.-М.: ООО «Издательства МБА»,2013,2013.В первую очередь, для нас интересна публикация Дубровский Д.И.Природа человека,антропологический кризис т кибернетическое бессмертие (стр.237-252).
2 Бахтин. М.М. Эстетика словесного творчества.М.;1976.С.162.
3 Краймер Э.Травма.(рукопись).Архив автора.
4 В психологическом (психоаналитическом) контексте впервые исследовано учеником З.Фрейда О.Ранком (Ранк О.Травма рождения.М.,2004).
5 См.Фрейд З.По ту сторону принципва удовольствия.Я и Оно.М.,2003.
6 См.Дубровский Д.И.Проблема идеального.Субъективная реальность.М.,2002.
7 Кохут Х.Анализ Собственного Я.//Психоаналитическая хрестоматия.Классические труды.М.,2005.С.346-374.
8 Дубровский Д.И. Указ.соч.См. также: Дубровский Д.И.Проблема сознания:опыт обзора основных вопросов и теоретических трудностей.//Проблема сознания в философии и науке.М.,2009.С.16-41.
9 Тернер В. Символ и ритуал. М.:1983. С. 167.
10 Кантор А.М. Психосоматика и психоанализ.//Психология и психотехника. Научно-практический журнал.№12(27).2010. Также см.: Зайченко А.А.Гамлет и алекситимия: язык психики и язык сомы//Межвузовский сборник научных работ «Становление детской речи».-Вып.3.-Саратов: Изд-во СГПИ.1996.С.16-18.; Кантор А. Вербализация в психоанализе // XIV съезд психиатров России.15-18 ноября 2005 г.(Материалы съезда).М.;2005.
11 В наибольшей степени, данный вопрос рассматривается в работах Д.И.Дубровского.См.библиографию в его статье: Д.И.Дубровский.Природа человека,антропологический кризис и кибернетическое бессмертие (стр.237-252).
12 Freud. S. The Neuro-Psychoses of Defense (1894).Standard Edition. Vol.3, London. 1962. P. 47.
13 Решетников М.М.Психическая травма. СПб., 2006. Также см.: Калшед Д. Внутренний мир травмы. М.;2003;. Китаев -Смык. Л.А Психология стресса. Психологическая антропология стресса.М.,2009.
14 Waelder R. Basic Theory of Psychoanalysis. New York. International University Press.Inc.1960.P.164.
15 Кастрация (кастрационная тревога, кастрационный комплекс) – в психоаналитическом понимании – связанное с комплексом Эдипа (Электры) переживание утраты половой роли.
16 Павлов. И.С. Психотерапия в практике. М.;2004.С.48.(Курсив – мой. А.К.) Также см.: Калшед. Д. Внутренний мир травмы. М.;2003;. Китаев -Смык. Л.А Психология стресса. М.;1983.

Феномен татуировки и депрессия
В современном мире по статистике каждый пятый человек имеет на теле татуировку. Параллельно с этой тенденцией растет число депрессий в мире.
Что может общего между этими двумя тенденциями? Есть ли связь?

Автор статьи, имеющий некоторый опыт психоанализа клиентов, как с депрессивными состояниями и депрессиями, так и с татуировками, находит некоторую связь этих двух феноменов, стоит гипотезы и предположения, а так же рассказывает, как это выглядит в теории и на практике работы с этими двумя тенденциями.

Преподавая теорию объектных отношений в Высшей Школе «Среда Обучения», я периодически возвращаюсь к тем или иным аспектам этой теории.

Вспомним этапы развития младенца по Винникоту. Ведь это он описал и первым подметил, что до параноидно-шизоидной позиции у ребенка существует еще одна стадия развития – аутически-примыкающая.

Еще нет целостного образа матери, но есть запахи, звуки и ощущения. Младенец соприкасается с телом матери, чувствует своей кожей ее кожу! При нормальном развитии мать дает ребенку поползать по своему телу. При этом в обычном состоянии мать расслаблена и испытывает самые теплые чувства к младенцу, он ползает, а она играет с ним. Он трется о нее и изучает тело. Таким образом, мне представляется, что кожа символизирует мать. И наша собственная кожа, это тоже некоторый аспект матери, который мы вобрали в себя с детским опытом.

Что же может происходить с человеком, на теле которого появилась татуировка? Что с ним происходит, когда он делает их еще и еще раз? Какие мы можем наблюдать моменты и связи между вышесказанным и различного рода депрессиями?

Расскажу случай своего анализанда, у которого с подросткового возраста была наркотическая зависимость. На теле у него очень большое количество татуировок, которые не возможно не заметить.

Небольшая предыстория о его жизненном пути. Его рождение было ознаменовано смертью старшей сестры, которая умерла в младенчестве. Разница межу сестрой и ним была чуть более года.

Когда он ложится на кушетку, а ходит он и зимой и летом в майке с коротким рукавом, моему взору часто открывается тыльная сторона руки, как раз в том месте, где проходят вены. На ней я вижу у места сгиба руки изображение амбарного замка, который висит на мощной двери с железными петлями. Там же знаки защиты: пятиконечные звезды. Можно было бы продолжать этот список: лица мужчин, головы коней, но хотелось бы сосредоточиться на этом моменте. То есть запрет на прием наркотиков. Это на мой взгляд, обыгрывание в действии(acting aut).

Двухмерное не стало многомерным.

Пустота, которая заполняется двухмерным пространством, в буквальном измерении, где нет места многомерным сновидениям и фантазиям в психическом. Доминирует буквальность, иногда сдобренная высокомерием. Смотрите какой я! У меня есть татуировка, я крутой. Но за маской надменности психическая пустота, разруха и депрессия.

Перефразируя фразу Огдена :«Симптом, это сны, которые не приснились», хочется сказать: «Татуировки, это сны, которые не стали снами». Сны, как мы знаем, имеют многомерность.

РЕДКОЛЛЕГИЯ: научный руководитель проекта Кантор А. М., литературный редактор Збронская М. Ф., выпускающий редактор Белугина М. Б.
ТРЕБОВАНИЯ К ПУБЛИКАЦИЯМ
Все присланные статьи рецензируются. Публикация статей возможна только при наличии положительного отзыва редколлегии.
Направляемые для публикации работы должны быть оформлены в соответствии со следующими требованиями.
I Собственные сочинения.
1. Работа должна быть актуальна и иметь практическую направленность.
2. К публикации принимаются работы на русском языке объемом не менее 3 страниц (но не более 12 - авторский лист).
3. Предлагаемые работы должны быть выдержаны в одном из следующих жанров: научная статья, научно-публицистическая статья, научно-публицистический очерк, эссе, рецензия, литературный обзор.
4. Если работа была ранее опубликована, сопроводительная записка должна содержать выходные данные предыдущей публикации.
5. Работа должна быть подготовлена в редакторе Microsoft Word, шрифт TimesNewRoman; размер 14 п; межстрочный интервал 1,5 п.
6. К работе может прилагаться не более одной иллюстрации (размещается при публикации перед текстом) в формате jpg, pdf, png.
7. Работа должна содержать следующие элементы:
1) название (должно отражать тему публикации, при использовании иноязычной лексики перевод должен быть включен в название)
2) информацию об авторе/авторах (ФИО полностью, преимущественно используемые направления психотерапии в психодинамическом подходе)
3) аннотацию (содержит краткое описание темы и содержания работы, не более 300 символов с пробелами)
4) ключевые слова и словосочетания (разделяются символом ( ; ) "точка с запятой").
5) список литературы (оформляется в соответствии с ГОСТ Р 7.0.5 - 2008, приводится в алфавитном порядке, со сквозной нумерацией); при оформлении ссылок в тексте на соответствующий источник из списка литературы предлагается пользоваться правилами ГОСТ Р 7.0.5 - 2008.
II Переводы
1. Выбранное для перевода произведение должно иметь значение для развития психотерапии в одном из направлений психодинамического подхода
2. Ответственность за соблюдение закона об авторском праве несет автор перевода.
3. Объем текста перевода должен составлять не менее трех страниц (но не более 12).
4. Для публикации может быть представлен перевод отрывка крупного текста или книги (в таком случае, отрывок должен обладать характеристиками законченного текста)
5. Сопроводительная записка должна содержать выходные данные оригинала, разрешение правообладателя на перевод и оригинальный текст.
6. К публикации могут быть представлены переводы работ следующих жанров: научная статья, научно-публицистическая статья, научно-публицистический очерк, эссе, рецензия, литературный обзор.
7. Если текст был ранее опубликован в другом переводе, сопроводительная записка должна содержать выходные данные предыдущих переводов с указанием фамилии переводчика/ов.
Перевод должен содержать следующие элементы:
1) название (на русском языке и на языке оригинала)
2) информацию об авторе/авторах в переводе на русский язык (все данные, приведенные при публикации оригинала); информация о переводчике (ФИО полностью, основные направления работы психодинамического подхода)
3) аннотацию и/или перевод аннотации к оригинальному изданию (содержит краткое описание темы и содержания работы, не более 300 символов с пробелами)
4) ключевые слова и словосочетания (разделяются символом (;) "точка с запятой").
5) список литературы, если он приведен в оригинальном издании (без перевода); комментариии переводчика внутри текста перевода оформляются в квадратных скобках и завершаются подписью комментатора: /переводчик/.
8. Перевод должен быть подготовлена в редакторе Microsoft Word, шрифт TimesNewRoman; размер 14 п; межстрочный интервал 1,5 п.
Made on
Tilda